— Ты вещи собираешь, что ли?
Сергей стоял в дверях спальни, в носках с дыркой на большом пальце, с кружкой в руке. Смотрел, как Надя складывает свитера в сумку.
— Вижу же, что собираешь. Куда?
— К маме.
— Зачем?
Надя не ответила. Достала из ящика комода тёплые носки, положила сверху.
— Надь. — Он сделал шаг в комнату. — Ты чего молчишь?
— Говорить не о чем.
— Как это — не о чем? — Сергей поставил кружку на телевизор. — Ты вот так просто берёшь и уходишь? Среди недели?
— Ага.
— И ничего не объяснишь?
Она остановилась. Посмотрела на него — спокойно, без слёз, без злости. Именно это его и напугало.
— Серёж, ты последний раз спросил, как я себя чувствую, в две тысячи девятнадцатом году. Я запомнила. Мы тогда ещё к твоей маме ездили на день рождения, и ты спросил в машине — у меня голова болела. Помнишь?
— Ну...
— Не помнишь. Вот именно.
Она застегнула молнию.
— Надь, погоди. — Он почесал затылок. — Я устаю. Ты же знаешь.
— Я знаю. — Она взяла сумку. — Ты устаёшь. Я это слышу каждый день. А что я делаю — ты не знаешь. Никогда не спрашивал.
— Ты дома сидишь!
— Вот именно.
Она вышла в коридор. Сергей пошёл за ней.
— И что маме скажешь?
— Что приехала в гости.
— В гости! — Он хмыкнул. — С двумя сумками!
— У меня одна сумка.
— Ну с одной! Надь, это же глупо. Взрослые люди, а ты как ребёнок — обиделась и побежала к маме.
Надя надела куртку. Зашнуровала ботинки — медленно, аккуратно, как будто времени у неё было навалом.
— Я не обиделась, Серёж. Обида — это когда больно. А мне уже не больно. Мне просто тихо.
— Что значит тихо?
Она взяла сумку, открыла дверь.
— Вот именно это и значит.
Дверь закрылась. Негромко. Без хлопка.
Сергей постоял в коридоре. Посмотрел на свои носки. Потом на кружку, которую забыл в спальне.
Пошёл за кружкой.
Мама открыла дверь сразу — будто ждала.
— Надюш. — И всё. Больше ничего не сказала.
Надя зашла, поставила сумку, села прямо в куртке на табуретку в коридоре.
— Мам, у тебя борщ есть?
— Есть. Со вчера.
— Можно я поем?
— Господи, да конечно. — Мама уже шла на кухню. — Разогрею сейчас.
Надя сняла куртку. Повесила на крючок — на тот же, на который вешала в детстве.
На кухне пахло луком и чем-то сладким. Мама пекла что-то с утра — пирог, наверное, с яблоками.
— Он звонил уже? — спросила мама, не оборачиваясь.
— Нет.
— Позвонит.
— Может.
— Надюш, вы поругались?
— Нет.
Мама обернулась.
— Хуже?
— Мам, дай борщ сначала.
Борщ был как всегда — густой, с чесноком. Надя ела молча. Мама сидела напротив, держала в руках чашку с чаем, смотрела.
— Ты когда последний раз нормально ела? — спросила наконец.
— Я нормально ем.
— У тебя вид как у человека, которого три недели на диете держат насильно.
— Мам.
— Что мам? Я смотрю на тебя и вижу.
Надя отложила ложку.
— Мам, ты помнишь, как я в десятом классе влюбилась в Пашку Соколова?
— Ну.
— Он тогда меня не замечал совсем. Я ходила рядом, разговаривала, а он смотрел куда-то мимо. И я всё думала — может, я что-то не так делаю? Говорю не так, выгляжу не так?
— Помню. Ты тогда похудела на пять килограмм.
— Вот. — Надя взяла ложку обратно. — Это вот то же самое. Только мне уже сорок три, и худеть некуда.
Мама помолчала.
— Сколько это продолжается?
— Долго.
— Надюш...
— Мам, не надо. — Надя доела борщ, встала, отнесла тарелку к раковине. — Я просто устала быть мебелью. Понимаешь? Такой удобной мебелью — на месте стоит, не скрипит, всегда чистая.
— Он хоть знает, что ты думаешь?
— Зачем ему знать? У него своих мыслей хватает.
Мама встала, подошла, обняла сзади — молча, крепко.
— Поживи, — сказала тихо. — Сколько нужно.
Надя кивнула. Смотрела в окно — там мела лёгкая крупа, первый снег, совсем мелкий.
— Пирог с чем? — спросила она.
— С яблоками. Как ты любишь.
Сергей позвонил на следующий день. Утром, в половину девятого.
— Ты как там?
— Нормально.
— Борщ поела?
Надя замолчала на секунду.
— Откуда ты знаешь про борщ?
— Ну ты всегда к маме едешь — за борщом. Ты сама говорила.
— Говорила. — Она пересела на подоконник. — Ела. Вкусный.
— Надь, ты надолго?
— Не знаю.
— Мне тут Наташка звонила, спрашивала, придёте в пятницу на день рождения. Я не знал, что сказать.
— Скажи, что не придём.
— Оба не придём?
— Как хочешь.
Помолчали.
— Надь, ты что, уходишь совсем?
— Серёж, я поживу у мамы.
— Это не ответ.
— Другого нет пока.
Он засопел в трубку. Надя знала этот звук — так он делал, когда не знал, что сказать, но уходить из разговора не хотел.
— Дома всё нормально, — сказал наконец. — Цветы полил.
— Цветы не надо поливать каждый день.
— А как надо?
— Серёж. — Она закрыла глаза. — Ты двадцать лет со мной прожил и не знаешь, как поливать цветы?
— Ну я не следил.
— Вот именно.
Она нажала отбой. Посмотрела на телефон.
Мама принесла кофе, поставила рядом.
— Звонил?
— Угу. Цветы полил.
— О господи. — Мама села напротив. — Надюш, а он вообще понимает, что происходит?
— Нет. Думает, я дуюсь.
— А ты?
— А я нет.
За три дня Надя поняла одну вещь — она не скучала. Вот совсем. Просыпалась в маминой комнате на старом диване с продавленным боком, слышала, как мама на кухне гремит чайником, и лежала, смотрела в потолок. И ей было — хорошо.
Это пугало больше всего остального.
Сергей приехал на четвёртый день. Без звонка. Позвонил в дверь — мама открыла.
— Здравствуйте, Валентина Ивановна.
— Здравствуй, Серёжа. Заходи.
— Я ненадолго. Надь дома?
Надя вышла из кухни с кружкой.
— Дома.
Он стоял в коридоре — большой, немного растерянный, в куртке нараспашку.
— Поговорить можно?
— Можно.
Мама тихонько ушла к себе — закрыла дверь с деликатным щелчком.
Они стояли в маленькой кухне — Надя у окна, Сергей у холодильника. Между ними стол с клетчатой клеёнкой.
— Объясни мне, — сказал он. — Нормально объясни. Что я сделал?
— Ничего.
— Вот именно что ничего! — Он повысил голос, потом сразу притих — вспомнил, где находится. — Я ничего не сделал, не изменял, не пил, деньги домой приносил...
— Серёж.
— Что?
— Ты сейчас перечисляешь, чего ты не делал. — Надя поставила кружку на стол. — А ты можешь сказать, что делал?
Он открыл рот. Закрыл.
— Ну... работал.
— Ещё?
— Надь, я не понимаю, чего ты хочешь.
— Я знаю.
— Тогда скажи! — Он хлопнул ладонью по клеёнке — несильно, но кружка звякнула. — Я не телепат! Хочешь чего-то — говори!
— Я говорила.
— Когда?!
— Серёжа. — Надя посмотрела на него. — Три года назад я сказала тебе, что мне одиноко. Помнишь?
— Ну...
— Ты сказал: ну и сходи к подругам. И переключил канал.
Он смотрел на клеёнку.
— Два года назад я сказала, что хочу работать. Не дома сидеть, а нормально, выйти куда-нибудь. Помнишь, что ты ответил?
— Надь...
— Ты сказал: зачем, мы не бедствуем. И пошёл спать.
Он молчал.
— В прошлом году я записалась на курсы. Дизайн, я давно хотела. Ты спросил, сколько стоит. Я сказала. Ты сказал: дорого для хобби.
— Это были деньги немаленькие!
— Серёжа. — Она не кричала. Говорила ровно, и это было хуже крика. — Ты тратишь на рыбалку каждое лето столько, что мне на три курса хватило бы. Ты не про деньги беспокоился.
Он повернулся к окну.
— Я не хотел, чтобы ты уставала.
— Врёшь.
— Надь!
— Ты не хотел, чтобы я менялась. — Она взяла кружку. — Тебе нравилась удобная Надя. Которая дома, всё готово, всё чисто, всегда на месте. Как сервант. Стоит, не скрипит.
Сергей долго молчал.
— Я не думал о тебе как о серванте.
— Нет. Ты просто не думал обо мне. В этом и разница.
Он сел на табуретку — тяжело, как будто ноги перестали держать.
— И что теперь?
— Не знаю.
— Надь, я не хочу разводиться.
— Я тоже не говорю про развод.
— Тогда что?
Она посмотрела на него. Он сидел, сгорбившись, крутил в руках телефон — старая привычка, когда не знал, куда деть руки.
— Серёж, ты помнишь, как мы познакомились?
— На дне рождения у Ромки.
— Ты спросил, люблю ли я джаз. Я сказала — нет, но готова попробовать. И ты три часа рассказывал мне про джаз. Я половину не поняла, но слушала.
— Ну и что?
— Ты последний раз что-то мне рассказывал?
Он задумался по-настоящему. Не для вида — именно задумался, и Надя видела, что ответа нет.
— Давно, — сказал он наконец.
— Вот.
За окном стемнело. Мама на цыпочках прошла в ванную — они оба это слышали и сделали вид, что нет.
— Я могу исправить? — спросил он тихо.
— Не знаю, Серёж. Честно — не знаю.
— Но ты не говоришь нет.
— Нет, не говорю.
Он встал. Одёрнул куртку.
— Я поеду.
— Поезжай.
— Надь. — Он остановился в дверях. — Курсы эти. Они ещё набирают?
Она смотрела на него.
— С января новый поток.
— Запишись. Я оплачу.
Надя ничего не ответила. Он ушёл — дверь закрылась тихо, почти как её собственная два дня назад.
Мама вышла через минуту. Поставила чайник.
— Слышала? — спросила Надя.
— Нечаянно.
— Ага, нечаянно. — Надя усмехнулась. — Мам, как ты с папой жила столько лет?
— Так и жила. — Мама достала чашки. — Он тоже не сразу научился слышать. Лет десять прошло.
— Десять лет!
— Ну, я не торопила. Куда торопиться-то?
Надя посмотрела на телефон. Сообщение от Сергея — одно слово: Доехал.
Она написала в ответ: Хорошо.
Подумала. Написала ещё: Цветы не поливай до пятницы.
Ответ пришёл быстро: Понял. Спасибо.
Мама разлила чай, придвинула к Наде пирог — яблочный, уже чуть подсохший, но всё равно вкусный.
— Поедешь к нему?
— Не знаю. Наверное, да. Но не сегодня.
— Правильно.
Надя взяла кусок пирога. За окном снова сыпал снег — уже гуще, настоящий.
— Мам, а курсы эти я давно хотела.
— Знаю.
— Пойду с января.
— Вот и хорошо. — Мама подперла щёку рукой. — Вот и правильно, Надюш.
Они сидели, пили чай, и за окном белело — тихо, без спешки, как будто у зимы не было никаких планов, кроме этого вот снега и этой вот кухни.