Мачеха

— Катерина, мне надоело ходить вокруг да около. Продавай свою половину — и дело с концом.

Раиса Николаевна поставила чашку на стол так, что чай плеснул на скатерть. Белую, праздничную — Катя стелила её только когда приезжали родители.

— Папа здесь живёт, — сказала Катя. Негромко. — Это его дом тоже.

— Твой папа живёт там, где я живу. — Раиса выпрямилась. — А эта квартира висит на нас балластом. Налоги, коммуналка. Зачем тебе две квартиры, объясни мне?

— У меня одна квартира.

— Вот именно! Одна — здесь, с мужем. А та — пустая стоит. Нерационально.

Катя взяла тряпку, вытерла скатерть. Медленно, аккуратно. Лёня из кухни покосился в сторону комнаты и тихо закрыл дверь.

— Раиса Николаевна, мамина квартира — это мамина квартира.

— Мама умерла двенадцать лет назад! — Раиса всплеснула руками. — Двенадцать! Ты сколько будь памятник ей держать?

— Сколько захочу.

Пауза вышла такая, что за окном стало слышно, как сосед снизу переставляет мебель.

— Ты всегда была упрямой. — Раиса опустилась на стул, поджала губы. — Вся в свою мать. Та тоже — что ни скажи, в стену. Виктор с ней намучился.

Катя положила тряпку на край стола. Повернулась.

— Папа с мамой прожили двадцать два года.

— И что? Счастливо? — Раиса хмыкнула. — Я знаю, что он мне рассказывал.

— Ты вошла в наш дом через полгода после её похорон.

— Катерина!

— Я просто напоминаю хронологию.

Из коридора выглянул Виктор — в домашних брюках, в старых тапочках, которые Катя помнила ещё с детства. Он смотрел то на жену, то на дочь, и молчал. Как всегда.

— Вить, скажи ей, — бросила Раиса.

— Девочки, ну зачем опять...

— Папа, — Катя посмотрела на него, — ты тоже хочешь, чтобы я продала квартиру?

Виктор потоптался у двери.

— Ну... деньги бы не помешали. Нам бы дачу подремонтировать...

— Дачу, — повторила Катя. — Понятно.

Она взяла со стола чашку — ту самую, из которой пила Раиса — и отнесла на кухню. Лёня стоял у окна, смотрел во двор. Не спрашивал ничего. Просто стоял рядом.

— Едут за деньгами, — сказала Катя тихо.

— Слышал, — ответил он так же тихо.

— Раиса придумала про дачу. У папы самого бы не хватило духу.

Лёня обернулся. Посмотрел на неё — долго, внимательно.

— Катюш, ты двадцать лет молчишь.

— Я знаю.

— Долго ещё будешь?

Она не ответила. Вернулась в комнату. Раиса уже раскладывала на столе какие-то бумаги — распечатки, объявления о продаже квартир в том районе. Принесла с собой. Заранее.

— Вот, смотри. Аналогичные варианты. Твоя потянет на четыре с половиной, если хорошего агента взять. — Раиса говорила уже деловито, как будто всё решено. — Я узнавала.

— Ты узнавала.

— Ну не ты же узнаешь, ты никогда ничего сама не делаешь.

Катя взяла одну распечатку. Посмотрела. Положила обратно.

— Раиса Николаевна, а вы свою маму в доме навещаете?

Раиса замолчала. Первый раз за весь разговор — по-настоящему замолчала.

— Что? — сказала она наконец.

— Ну, ваша мама. Анна Петровна. Ей же уже восемьдесят три, если не ошибаюсь. Вы к ней ездите?

Виктор в дверях как-то весь напрягся.

— При чём здесь моя мама? — голос у Раисы стал другим.

— Просто интересуюсь, — сказала Катя. — Родственный интерес.

Раиса смела бумаги со стола в сумку. Резко, одним движением.

— Ты на что намекаешь?

— Ни на что. — Катя села на диван, сложила руки на коленях. — Просто давно не слышала, как вы о ней говорите.

— Я не обязана тебе отчитываться.

— Конечно нет.

Виктор кашлянул в кулак.

— Раечка, может, чаю ещё...

— Не надо чаю! — Раиса застегнула сумку. — Виктор, ты видишь, как твоя дочь со мной разговаривает?

— Я разговариваю нормально, — сказала Катя.

— Нормально! — Раиса повернулась к ней. — Ты всегда так — тихо, вежливо, а между строк такое вкладываешь, что хоть стой, хоть падай. Вся в мать, я же говорю.

— Вы уже говорили.

— И ещё скажу!

Из кухни вышел Лёня с полотенцем через плечо.

— Может, пообедаем? — предложил он миролюбиво. — Я картошку сварил, котлеты есть...

— Леонид, ты хороший человек, — отчеканила Раиса, — но в чужие дела не лезь.

— Это мой дом, — сказал Лёня. Без злобы. Просто сказал факт.

Раиса посмотрела на него. Потом на Катю.

— Значит, не продаёшь.

— Не продаю.

— Ты понимаешь, что отец уже немолодой? Что ему нужны деньги на лечение, на нормальную жизнь?

Катя посмотрела на отца. Тот стоял у косяка и изучал собственные тапочки.

— Папа, тебе нужны деньги на лечение?

Пауза.

— Ну... в целом, здоровье уже не то...

— Конкретно. Тебе нужно на что-то конкретное?

Виктор пожал плечами. Неопределённо, по-детски.

— Раечка говорит, что лучше иметь запас...

— Раечка говорит, — повторила Катя негромко.

Раиса схватила сумку.

— Всё. Вижу, разговора не получится. — Она накинула пальто — не попала сразу в рукав, дёрнула сильнее. — Поехали, Виктор. Нечего здесь сидеть.

Виктор засуетился, потянулся за курткой.

— Катюша, ты не обижайся...

— Я не обижаюсь, пап.

— Просто мы хотели как лучше...

— Я знаю.

Он поцеловал её в висок — быстро, неловко, как делал всегда, когда чувствовал себя виноватым. Пахло его одеколоном — тем самым, ещё советским, который она помнила с детства. Раиса уже стояла в коридоре.

— Обувь не забудь, Виктор. Вечно ты копаешься.

Хлопнула входная дверь.

Катя осталась стоять посреди комнаты. Лёня подошёл сзади, положил руки на плечи.

— Котлеты стынут, — сказал он.

— Лёнь.

— Что?

— Я знаю кое-что про Раису. Давно знаю. — Она помолчала. — Мне соседка рассказала. Тётя Зина, которая жила в их доме. Она умерла уже, три года как.

Лёня обошёл её, заглянул в лицо.

— И что рассказала?

Катя подняла глаза.

— Что Раиса лет тридцать назад выписала свою мать из квартиры. Анну Петровну. Та в деревню к сестре уехала и там и осталась. А квартира Раисе досталась.

Лёня помолчал.

— Ты всё это время молчала?

— Всё это время не было нужды говорить, — ответила Катя.

За окном загудела машина. Уехали.

Телефон зазвонил в среду вечером. Катя как раз перебирала мамины фотографии — достала коробку с антресолей, сама не зная зачем. Может, потому что после воскресенья всё не отпускало.

Номер был папин.

— Катюша, — голос у Виктора был тихий, виноватый, — ты не сердишься?

— Нет, пап.

— Раечка переживает. Говорит, ты неправильно всё поняла.

— Я всё поняла правильно.

Пауза. Шуршание — видимо, Раиса стояла рядом, подсказывала.

— Она говорит, что просто хотела помочь. Что деньги в недвижимости — это неразумно, надо вкладывать...

— Пап, ты сам это говоришь или читаешь?

Снова пауза. Длиннее.

— Ну что ты, Катюш...

— Ладно. Папа, а ты давно был у Анны Петровны?

Тишина. Совсем другая тишина — не растерянная, а настороженная.

— У какой Анны Петровны?

— У Раисиной мамы. У твоей тёщи. Ей восемьдесят три года, она живёт одна в деревне.

— Так это... далеко ехать...

— Два часа на электричке.

— Катюша, зачем ты это...

— Просто спрашиваю, пап. Просто интересно, когда вы последний раз её навещали.

Трубку, судя по звуку, перехватила Раиса.

— Катерина, — голос у неё был уже другой, низкий, — ты что себе позволяешь?

— Разговариваю с папой.

— Ты лезешь в то, что тебя не касается!

— Анна Петровна — ваша мать. Мне кажется, это вас касается. Не меня.

— Не твоё дело, как я строю отношения с матерью!

— Совершенно верно. — Катя переложила фотографию — мама молодая, смеётся, на даче, лето. — Как я строю отношения со своей квартирой — тоже не ваше.

Раиса не ответила сразу. Катя слышала её дыхание.

— Ты специально, — сказала Раиса наконец. — Ты всегда была змеёнышем.

— Раиса Николаевна, не надо.

— Что — не надо? Ты думаешь, я не понимаю, что ты затеяла? Что ты знаешь что-то и держишь это как козырь?

— Я просто спросила про вашу маму.

— Хватит!

Трубку бросили. Гудки.

Лёня вошёл в комнату, сел рядом на диван. Взял одну фотографию — посмотрел, положил обратно.

— Она поняла, — сказал он.

— Да.

— И что теперь?

Катя закрыла коробку. Убрала крышку плотно, по углам.

— Теперь подождём.

Ждать пришлось недолго. В пятницу в дверь позвонили без предупреждения. Раиса приехала одна — без Виктора, без распечаток. В руках только сумочка, в глазах что-то такое, чего Катя раньше не видела.

— Зайдёшь? — спросила Катя.

— Зайду.

Лёня куда-то исчез — деликатно, без лишних слов. Они остались вдвоём на кухне. Катя поставила чайник. Раиса сидела за столом, смотрела на клеёнку.

— Откуда ты знаешь? — спросила она наконец.

— Тётя Зина рассказывала. Давно, ещё когда папа только к вам переехал. Она не зло говорила, просто... рассказала.

Раиса кивнула. Медленно.

— Зинаида Марковна. Вечно совала нос.

— Она умерла три года назад.

— Знаю. — Раиса помолчала. — Ты всё это время молчала.

— Да.

— Почему?

Катя достала чашки. Поставила на стол.

— Потому что это ваша история. Не моя.

Раиса подняла глаза. Смотрела долго.

— Она сама уехала, — сказала она вдруг. — Мама. Я не выгоняла её. Она сказала, что не хочет жить в одной квартире с моим мужем. С первым мужем. — Горько, коротко. — Он оказался не подарок, потом выяснилось. Но тогда я выбрала его. Она уехала. Я не остановила.

Чайник щёлкнул. Катя налила кипяток.

— Вы с ней общаетесь?

— Звоним. Раз в неделю, — Раиса взяла чашку обеими руками. — Она не просит приехать. Я не предлагаю. Вот так и живём.

Помолчали. За окном кто-то из соседей включил телевизор — просочилось сквозь стену, неразборчиво.

— Я не змеёныш, — сказала Катя.

— Знаю, — ответила Раиса. Без паузы, без раздумий. — Знаю.

В субботу утром Катя поехала в деревню.

Лёня не спрашивал зачем. Только сказал — возьми мандарины, они в пакете на холодильнике. И проводил до двери.

Электричка шла два часа. За окном тянулись ноябрьские поля — серые, плоские, с чёрными полосами вспаханной земли. Катя смотрела и думала о маме. О том, как та никогда не говорила плохо о Раисе вслух. Ни разу. Хотя знала, что отец уже тогда смотрел в другую сторону. Знала — и молчала. Берегла Катю.

Деревня называлась Малиновка. Три улицы, магазин, закрытый по субботам. Анну Петровну Катя нашла по адресу, который выспросила у отца в обход Раисы — сказала, что хочет поздравить с днём рождения, он и назвал.

Калитка была деревянная, покосившаяся. Катя постучала.

Долго никто не шёл. Потом скрипнула дверь, на крыльцо вышла маленькая женщина в тёмном халате и валенках. Белые волосы, аккуратно причёсанные. Прямая спина. Смотрела на Катю без испуга, с любопытством.

— Вы Анна Петровна? — спросила Катя.

— Я. А ты кто?

— Я Катя. Дочь Виктора Серова. Вашей... — она запнулась, — Раиса Николаевна — жена моего отца.

Анна Петровна молчала секунду. Потом посторонилась.

— Заходи.

В доме пахло деревом и чем-то сладким — вареньем, что ли. На столе стояла кружка, рядом лежали очки и вязание. Анна Петровна убрала всё аккуратно в сторону, кивнула на лавку.

— Садись. Зачем приехала?

Катя поставила мандарины на стол.

— Хотела познакомиться.

— Познакомиться, — повторила старушка. Без насмешки. — Раиса знает?

— Нет.

— Понятно. — Анна Петровна взяла один мандарин, повертела в руках. — Что случилось?

— Она хочет, чтобы я продала мамину квартиру. Мама умерла двенадцать лет назад. Квартира — всё, что осталось.

— И ты не хочешь продавать.

— Нет.

— Правильно.

Катя посмотрела на неё.

— Вы так сразу?

— А чего тянуть. — Анна Петровна положила мандарин обратно. — Раиса умеет убеждать. Я знаю. Она меня тоже убедила когда-то. Давно, правда. Я тогда согласилась. Потом жалела. — Помолчала. — Квартира твоей мамы — это её память. Раисе чужая память не нужна. Ей нужны деньги.

— Они говорят, на дачу. На ремонт.

Анна Петровна коротко усмехнулась.

— На дачу. Ясно.

Катя не удержалась.

— Почему вы здесь? Почему не в городе?

Старушка помолчала. Встала, подошла к окну. За стеклом качалась берёза — последние листья на ней, жёлтые, упрямые.

— Я сама уехала, — сказала она. — Раиса тебе этого не говорила, конечно. Но я сама. Её первый муж был... нехороший человек. Я ей говорила. Она не слушала. Мы поссорились. Я уехала назло — думала, одумается, позовёт. Не позвала. — Она помолчала. — А потом прошло время. И стало уже как-то... неловко возвращаться. Она не зовёт — я не еду. Так и застряли.

— Вы хотели бы, чтобы она приехала?

Анна Петровна долго смотрела на берёзу.

— Не знаю уже, чего хочу. Восемьдесят три года — это, знаешь, такой возраст, когда уже не ждёшь. Просто живёшь.

Катя почувствовала, как что-то сжалось внутри. Она вспомнила маму — последний год, когда та уже почти не вставала. Как Катя сидела рядом, держала руку. Как та говорила — ничего, Катюша, всё хорошо. Когда не было хорошо ничего.

— Анна Петровна, — сказала она, — а если я скажу Раисе, что была здесь?

— Скажи.

— Она разозлится.

— Пусть. — Старушка отошла от окна, снова села. Взяла вязание, подержала в руках, отложила. — Злость — это хоть что-то. Лучше, чем ничего.

Катя помолчала. Потом достала телефон.

— Можно я ей позвоню? Прямо сейчас, от вас?

Анна Петровна посмотрела на неё — долго, внимательно. Потом кивнула.

Катя набрала номер. Гудок. Второй. Третий.

— Алло, — Раиса взяла сразу, как будто ждала.

— Раиса Николаевна, — сказала Катя, — я сейчас у вашей мамы. В Малиновке. Она пьёт чай и вяжет. Хотите с ней поговорить?

Тишина. Долгая, плотная тишина — такая, что Катя слышала, как Анна Петровна рядом чуть изменила дыхание.

— Что? — голос у Раисы был странный. Не злой. Просто странный.

— Анна Петровна здесь. Рядом со мной. Хотите поговорить?

Снова тишина.

— Катерина, ты зачем...

— Я не зачем. — Катя встала, подошла к Анне Петровне, протянула телефон. — Просто приехала познакомиться. А теперь хочу, чтобы вы поговорили.

Старушка взяла телефон обеими руками. Посмотрела на него. Поднесла к уху.

— Раиса, — сказала она. — Это я.

Что ответила Раиса — Катя не слышала. Она вышла в сени, прикрыла дверь. Встала у стены, смотрела в маленькое мутное окошко на двор.

Берёза за забором качалась на ветру. Последние листья держались — жёлтые, упрямые, живые.

Из комнаты не доносилось ни звука. Потом — совсем тихо, едва слышно — что-то. Катя не разобрала слов. Да и не нужно было.

Она достала из кармана фотографию — ту самую, где мама смеётся на даче. Взяла с собой утром, сама не зная зачем.

— Ты бы так и сделала, — сказала она тихо. — Я знаю.

Раиса приехала в Малиновку через неделю.

Катя узнала от отца — тот позвонил в воскресенье, голос непривычно живой, почти растерянный.

— Катюш, она поехала. Сама. Я даже не знал, она просто утром встала, собралась и говорит — еду к маме. И уехала.

— Хорошо, пап.

— Катюша, это ты...

— Пап, не надо. Всё само.

Он помолчал. Потом сказал — совсем тихо, как говорил когда-то давно, когда она была маленькой и болела:

— Ты очень похожа на маму. Я тебе говорил?

— Говорил.

— Она тоже всегда вот так. Молчит, молчит — а потом возьмёт и сделает что-то такое, что все вокруг не знают, куда деться.

Катя не ответила. Просто подержала трубку.

— Про квартиру, — начал он осторожно.

— Пап, квартира остаётся. Это не обсуждается.

Пауза.

— Ладно, — сказал он. Просто. Без возражений.

Через две недели Раиса появилась на пороге снова. Без звонка, как в прошлый раз. Катя открыла дверь, посмотрела — та стояла с каким-то свёртком в руках, в расстёгнутом пальто.

— Зайдёшь? — спросила Катя.

— На минуту.

На кухне Раиса положила свёрток на стол. Развернула — внутри оказалась банка варенья. Тёмная, густая, с самодельной крышкой из пергамента.

— Мама передала. Черничное. Сама варила летом.

Катя смотрела на банку.

— Она знала, что вы ко мне зайдёте?

— Сказала — отдай девочке. Которая приезжала. — Раиса помолчала. — Она тебя запомнила. Сказала — умная. И на свою маму похожа.

— Она меня один раз видела.

— Она людей быстро понимает. Всегда умела. — Раиса застегнула пуговицу на пальто, потом расстегнула. — Я там побыла два дня. Она... нормально всё. Огород закрыла уже на зиму, соседка помогает. Печку сама топит.

— Вы ещё поедете?

Раиса посмотрела на неё. Первый раз за весь разговор — прямо, без прищура.

— Поеду, — сказала она. — На Новый год позвала.

Помолчали. Лёня прошёл мимо кухни, заглянул — увидел Раису, кивнул ей спокойно, пошёл дальше. Раиса проводила его взглядом.

— Хороший мужик, — сказала она негромко.

— Я знаю.

— Береги.

Катя взяла банку с вареньем. Тяжёлая, холодная ещё — с улицы.

— Раиса Николаевна. Про квартиру — больше не надо. Договорились?

Раиса натянула перчатку на одну руку. На вторую. Посмотрела на банку.

— Договорились, — сказала она.

И вышла. Дверь закрылась тихо — не хлопнула, как всегда раньше.

Катя поставила варенье на подоконник. Постояла рядом. За стеклом было уже темно, фонарь во дворе качался на ветру.

Лёня возник в дверях.

— Чего она приходила?

— Варенье принесла. Черничное.

Он подошёл, взял банку, повертел.

— От бабки?

— От Анны Петровны.

— Ого. — Он поставил обратно. — И как?

Катя подумала.

— Нормально, — сказала она наконец. — Всё нормально.

Она открыла буфет, достала две ложки. Потянулась к банке.

— Попробуем?

Лёня уже тянул табуретку.

— А хлеб есть?

— Есть.

Они сели рядом у окна. За стеклом качался фонарь, двор был пустой и тихий. Варенье оказалось густым, чуть кисловатым — настоящим, не магазинным.

Катя держала в руках мамину фотографию — убрала утром в буфет, теперь достала снова. Мама смеялась на даче, лето, давно.

Некоторые вещи не продаются.

Она знала это всегда.