В семидесятых годах, когда колхозы ещё жили полной жизнью, а люди верили и в партком, и в домового, случилась в селе Нижние Бугры история, от которой у стариков до сих пор волосы дыбом встают. Село это стояло в глуши, окружённое густыми лесами да топями, куда даже днём заходить боялись — говорили, там тропы не те, что на карте, и можно кружить сутками, пока ноги не откажут.
Жил в тех краях мужик по имени Игнат. Не то чтобы злой, но странный: молчаливый, взгляд тяжёлый, на праздники не ходил, в хороводы не плясал. Работал в колхозе трактористом, но всё больше по ночам — то ли график такой, то ли сам выбирал. Жена у него была тихая, детей не нажили, да и не стремились. Соседи шептались: «Неладно что‑то с Игнатом. Видали, как он в лес ходит? Не по грибы, не по ягоды — а всё вглубь, к Чёрному болоту».
Первыми тревогу забили пастухи. В ту осень коровы начали болеть: молоко скисало за час, вымя покрывалось странной сыпью, а сами буренки мычали всю ночь, будто чуяли беду. Один пастух, Мишка, клялся, что видел ночью у опушки фигуру — высокую, сгорбленную, с копытами вместо ног. «Рога были, — шептал он, — или показалось? Но шаги — цокот, как у коня, только тяжелее». Никто ему не поверил: Мишка и раньше выпивал лишнего.
Но потом пропадать стали куры. Не просто так, а с отпечатками копыт во дворе. Председатель колхоза, дядя Гриша, собрал сход: «Волки, — говорит, — или бродячие псы». А бабка Марфа, что травками лечила, перекрестилась и тихо бросила: «Не волки это. Бес ходит».
Всё изменилось в ночь на Покров. Тогда сторож, дед Семён, карауливший зерносклад, услышал за стеной шаги — тяжёлые, с металлическим звоном. Выглянул в щель и обмер: у сарая стоял Игнат. Только не тот Игнат, которого все знали. Рост — под три метра, спина сгорблена, руки длинные, пальцы скрючены, а вместо сапог — чёрные копыта, в землю вдавленные. Лицо — наполовину человеческое, наполовину звериное: глаза горят красным, из пасти пар идёт. Он поднял голову, будто нюхал воздух, и вдруг уставился прямо на щель, за которой прятался дед Семён. Тот почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом, а ноги отнялись. А Игнат — или то, что им прикинулось, — медленно оскалился, развернулся и пошёл прочь, оставляя в земле глубокие следы.
Наутро дед Семён рассказал всё на собрании. Колхозники переглядывались, кто-то смеялся, кто-то крестился. Но когда пошли проверять следы, нашли их — огромные, с раздвоенными отпечатками, ведущие от склада к лесу. А у дома Игната на заборе висели три куриные головы, воткнутые на колышки. Сам хозяин сидел на крыльце, бледный, с запавшими глазами, и бормотал: «Не я это. Оно во мне».
Решили мужики проследить. Ночью спрятались в сарае напротив, взяли вилы да топоры. И дождались. В полночь Игнат вышел во двор, упал на четвереньки и начал меняться. Спина выгнулась, кожа потемнела, покрылась жёсткой шерстью, ноги искривились, превращаясь в копыта. Он завыл — не по-человечески, а так, будто тысяча голосов разом закричала в лесу. Потом вскочил и помчался к болоту, прыгая через заборы, как зверь.
Кто-то из мужиков не выдержал — выстрелил из дробовика. Пуля попала в плечо, но Игнат даже не замедлился. Только обернулся, глянул красными глазами, и все, кто был в сарае, почувствовали, как кровь стынет в жилах. А потом он исчез в темноте.
На следующий день Игната нашли у болота — живого, но без памяти. Он сидел, обхватив колени, и повторял: «Оно вернулось. Оно всегда возвращается». Его увезли в город, в больницу, но через неделю он сбежал. Больше его никто не видел. Только иногда, в самые тёмные ночи, у окраины села слышен цокот копыт, а на утро на земле остаются глубокие следы, ведущие к лесу. И если прислушаться, можно уловить шёпот ветра: «Игнат идёт…».
Хотите видеть качественный контент про авиацию? Тогда рекомендую подписаться на канал Авиатехник в Telegram (подпишитесь! Там публикуются интересные материалы без лишней воды)