Мама позвала меня в воскресенье.
Просто так, без повода — позвонила и сказала: «Приедь». Не «приедь, мне плохо», не «приедь, надо помочь». Просто «приедь». Таким голосом, который я слышала от неё, может, раза три за всю жизнь.
Я приехала.
Она сидела на кухне в халате, хотя было уже почти полдень. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем. Она не пила — просто держала двумя руками, как держат что-то, что уже не нужно, но отпустить не получается.
— Садись, — сказала она.
Я села.
Она смотрела в стол. Потом подняла глаза.
— Я должна тебе кое-что рассказать. Давно должна была. Не рассказывала.
У меня что-то сжалось. Не страх — другое. Предчувствие того, что некоторые вещи, когда их узнаёшь, уже не помещаются обратно.
Мне сорок четыре года.
Отца я не помню — мне было четыре, когда он ушёл. Не ушёл — уехал, мама говорила «уехал», это разные слова, хотя по сути одно и то же. Уехал в другой город, обещал приезжать, не приезжал. Звонил первые года два, потом перестал.
Мама о нём не говорила. Это был её способ — не говорить о том, что болит. Фотографий его в доме не было. Одна осталась — я нашла случайно в шестом классе, в коробке под кроватью. Мужчина лет тридцати, смеётся, стоит где-то у воды. На обороте — ничего, ни даты, ни имени.
Я спросила тогда маму.
— Убери обратно, — сказала она.
Я убрала.
В школе в анкетах писала: «отец — нет». Потом перестала переживать из-за этой графы. Потом совсем перестала думать об отце — не то что простила или забыла, просто тема закрылась сама, как закрывается окно, которое давно не открывали.
Я думала: мужчина бросил семью. Бывает.
Мама молчала минуты три.
Я не торопила. Налила себе воды. За окном шёл дождь — мелкий, осенний, тот, что не кончается часами.
— Твой отец не уходил, — сказала она наконец.
Я не сразу поняла, что она имеет в виду.
— В смысле?
— Я его попросила уйти. — Голос ровный, без дрожи. Как будто говорит о ком-то чужом. — Сама попросила. Он не хотел.
Я смотрела на неё.
— Зачем?
Она отпила чай. Поморщилась — холодный, наверное.
— Потому что я была дура, — сказала она просто.
Это не краткий ответ. Это просто начало.
Они познакомились в восемьдесят первом, поженились в восемьдесят третьем. Мама говорила — хорошо жили, по-настоящему. Папа работал на заводе инженером, она — в библиотеке. Он любил читать, это их и свело сначала. Родилась я.
А потом его позвали в другой город. Не насовсем — на два года, по работе, большой проект, хорошие деньги. Он хотел взять маму и меня. Мама не хотела ехать — здесь был её город, её мама, её подруги. Она не хотела начинать заново на пустом месте.
Он уехал один.
Первый год — нормально. Звонил каждый день, приезжал каждые два месяца. Привозил мне что-то, маме что-то. Она говорила — вроде бы держалось.
А потом мамина подруга сказала ей, что видела его в том городе с женщиной. Просто видела — шли по улице, разговаривали. Ничего конкретного, никаких доказательств, просто «я видела».
Мама спрашивать не стала.
Она позвонила ему и сказала: не возвращайся.
— Он пытался объяснить? — спросила я.
— Пытался.
— И?
— Я не слушала. — Она поставила чашку. — Я уже решила. Когда я решаю — я не слушаю. Ты же знаешь.
Я знаю. Это правда. Это она.
— Мам. Ты думаешь, что он… что там ничего не было?
— Не знаю. — Она посмотрела в окно. — Я никогда не узнаю. Я не спросила тогда, а теперь — поздно спрашивать.
Мы помолчали.
Дождь не кончался.
Я думала о фотографии из коробки. О мужчине, который смеётся у воды. О том, что ему было тогда — сколько, лет тридцать, наверное. Сейчас ему за семьдесят. Или нет его уже. Я не знаю.
— Почему ты говоришь мне это сейчас? — спросила я.
Мама долго молчала.
— Я последнее время плохо сплю, — сказала она. — Лежу и думаю. Тебе четыре года было. Ты его спрашивала — мам, когда папа приедет. Каждый день спрашивала, недели две. Потом перестала. — Она замолчала., Я думала: перестала, значит, забыла. Значит, хорошо. А теперь думаю — ты не забыла. Просто поняла, что бесполезно спрашивать.
Мне нечего было на это сказать.
Потому что она права.
Я не забыла. Я просто перестала спрашивать. Это разные вещи. Мне было четыре года, но я помню то ощущение — не образами, не словами, а телом. Что-то исчезло и не вернулось. И спрашивать об этом нельзя.
— Мама, — сказала я.
— Что?
— Ты это… ты не должна была мне говорить. Я понимаю, почему не говорила.
Она посмотрела на меня. Что-то в её лице изменилось — не расслабилось, нет, но стало другим.
— Я должна была раньше.
— Может быть.
— Точно. — Она встала, пошла к плите, поставила чайник. — Ты злишься?
Я думала.
— Не сейчас, — сказала я честно. — Может, потом разберусь, что чувствую. Сейчас — нет.
Чайник закипел.
Мама заваривала чай — она всегда заваривает в маленьком заварнике, потом доливает воду. Я смотрела на её руки. Руки у неё старые — она не скажет «старые», скажет «с характером», но они старые, с венами и пятнами, которые появились после шестидесяти.
Этими руками она держала меня. Кормила, одевала, делала со мной уроки. Этими руками она держала трубку, когда говорила отцу — не возвращайся.
— Ты знаешь, где он сейчас? — спросила я.
— Нет. — Она поставила чайник. — Лет через десять после того, как всё случилось, мне сказали, что он женился в том городе. Дети, наверное. Я не искала.
— Он не искал тебя?
— Может, и искал. — Она пожала плечами. — Я переехала к маме, потом мама умерла, я осталась здесь. Если хотел — мог найти.
— Или не знал, что искать.
Она посмотрела на меня.
— Может, и так.
Я уехала вечером.
В метро было людно, пятница, все куда-то торопились. Я сидела и смотрела в окно на тёмный тоннель и думала об отце. Не о том, что мама рассказала — это я ещё не могла обдумать, слишком свежо. Я думала о конкретном: как его звали.
Геннадий. Геннадий Сергеевич.
Мама сказала как-то случайно, давно. Я запомнила.
Геннадий Сергеевич. Ему сейчас за семьдесят. Где-то.
Я не знаю, буду ли искать. Честно — не знаю. Есть соображения в обе стороны, и они все правильные, и они все мои. Это не тот вопрос, на который отвечаешь сразу.
Мама слегла через три недели после того разговора. Не тяжело — давление, слабость, врач сказал лежать. Я приезжаю через день. Она не говорила больше про отца — ни разу. Я тоже не начинала.
Фотография до сих пор где-то в той коробке. Я не брала её в детстве. Наверное, она там и лежит.
Может, когда-нибудь возьму.
Может, нет.
