Лена позвонила в среду вечером и сразу, без предисловий:
— Если Костя спросит — ты была со мной в пятницу. Весь вечер. Хорошо?
Я помолчала секунду.
— Хорошо, — сказала я.
Вот и всё. Она не объяснила. Я не спросила. Мы дружим двадцать три года — с девятого класса, с той самой парты у окна, где нас посадили вместе и где мы просидели до выпускного. За двадцать три года бывало всякое. Я не спрашиваю, когда она не объясняет. Это наш негласный договор.
Повесила трубку. Пошла варить ужин.
Думала ли я, что это про мужчину? Думала. Лена замужем за Костей восемь лет, двое детей, живут в хорошей квартире в хорошем районе. Костя нормальный — я его знаю, не близко, но знаю. Спокойный, немного закрытый. На Лениных днях рождения всегда сидит чуть в стороне и пьёт один и тот же виски.
Я думала: у неё кто-то есть. Неприятно думать так про подругу, но я думала.
И согласилась.
Костя позвонил в субботу.
Я не ожидала — он никогда мне не звонил. За восемь лет от силы три раза, и то по делу. Голос у него был ровный, без надрыва.
— Вера, привет. Ты в пятницу вечером была с Леной?
— Да, — сказала я. — Были вместе, в кино ходили.
— Понятно. Спасибо.
И всё. Повесил трубку.
Никакого «во сколько», никакого «где именно». Просто — «понятно, спасибо». Как будто ответ его не очень-то и интересовал. Или как будто он уже знал.
Я написала Лене: «Костя спрашивал. Я сказала».
Она ответила одним словом: «Спасибо».
Мы не виделись две недели после этого.
Лена не звонила — только короткие сообщения, что всё нормально, что занята. Я не лезла. Но что-то сидело внутри и не давало покоя. Не то что совесть — я не чувствовала, что сделала что-то ужасное. Скорее ощущение, что у меня в руках кусок чужой истории, а я не знаю, что с ним делать.
Через две недели она сама приехала. Позвонила в домофон без предупреждения, я открыла — она стоит с пакетом, там вино и какой-то сыр в вакуумной упаковке.
— Можно?
— Ты вообще спрашиваешь? — сказала я.
Она прошла. Поставила пакет. Сняла куртку. Села на кухне, как садится всегда — боком, одну ногу подтянув под себя. Двадцать три года она так сидит на моей кухне.
— Рассказывай, — сказала я.
Она молчала минуту. Открыла вино, налила в оба бокала. Свой не взяла.
— Ты думала, что у меня кто-то есть, — сказала она.
— Думала.
— Нет никого.
Я кивнула. Ждала.
Она смотрела в свой бокал.
— В пятницу я была у врача, — сказала она.
Это оказался не первый врач. И не второй.
Лена обходила врачей почти полгода — одна, без Кости, без меня, вообще без никого. Ездила в разные клиники, разговаривала с разными людьми в белых халатах, сдавала анализы и ещё анализы. Я не знала ничего. Она не говорила.
— Почему? — спросила я.
Она пожала плечами.
— Не хотела раньше времени.
— Лена. Это же я.
— Вот именно, — сказала она. Тихо, без упрёка. — Ты бы начала переживать. Звонить. Спрашивать. Я не была готова, чтобы кто-то переживал, пока я сама ещё не разобралась.
Я хотела сказать что-то — и не сказала. Потому что она права. Я бы начала переживать. Она меня знает.
— И что врач? — спросила я.
— В пятницу сказали окончательно. Ничего страшного нет. Вот и всё.
Она наконец взяла свой бокал.
— Доброкачественное. Маленькое. Наблюдать, и всё.
Я смотрела на неё.
— И ты полгода с этим ходила одна?
— Ходила.
— Лена.
— Что — Лена? — она посмотрела на меня. Не обиженно, спокойно. — Я же справилась.
Мне нужно было время, чтобы переварить.
Не то, что она скрывала. Это я поняла и простила — или не простила, но приняла, это разные вещи. Я переваривала другое.
Полгода она ездила по клиникам. Полгода что-то знала или не знала, ждала или боялась, и я — я ей звонила, спрашивала, как дела, она говорила «нормально, всё хорошо», и я верила. Мы виделись в ноябре на её дне рождения — она смеялась, тостовала, показывала фокус с монеткой, которому научила её дочь.
Я ничего не заметила.
Вот что не давало покоя.
— Ты умеешь так, — сказала я. — Держать лицо.
— Умею. Ты тоже умеешь.
— Я не так умею.
— Умеешь, — сказала она. — Просто ты думаешь, что не умеешь.
Это прозвучало как что-то большее, чем слова про лицо. Я не стала уточнять.
— А Костя знал? — спросила я.
Лена поставила бокал.
— Нет.
— Вообще?
— Вообще.
— И ты попросила меня солгать ему, чтобы он не начал спрашивать, где ты была.
— Да.
Я смотрела на неё.
— Это нечестно по отношению к нему, — сказала я.
— Знаю.
— Лена, он твой муж.
— Знаю, Вер. — Голос чуть изменился., Костя, он сразу начнёт контролировать. Из любви, я понимаю. Но он начнёт звонить врачам, спрашивать, читать статьи, ночью не спать. И я буду утешать его вместо того, чтобы справляться самой. Я не могла. У меня не было сил на двоих.
Я молчала.
В этом была своя логика. Кривая, неудобная, но логика.
— Ты ему сказала теперь?
— Сказала. В воскресенье. Всё, включая то, что полгода ходила одна.
— Как он?
Она помолчала.
— Обиделся. Сильно. Мы три дня почти не разговаривали. Потом — разговаривали. Долго.
— И?
— И нормально. — Она взяла сыр, стала разворачивать упаковку. — Не сразу нормально. Но нормально.
Мы сидели до полуночи.
Говорили про всякое — не только про это. Вспомнили девятый класс, нашу классную, которая почему-то всегда путала наши имена, хотя мы совсем не похожи. Вспомнили поездку в Питер на третьем курсе, как потеряли обратные билеты и ехали зайцами полдороги.
Лена смеялась.
Нормально смеялась, не через силу — я умею отличать.
Уже в прихожей, когда она надевала куртку, я сказала:
— В следующий раз — скажи мне. Сразу.
Она застёгивала пуговицы. Не ответила сразу.
— Постараюсь, — сказала она.
Не «скажу». «Постараюсь».
Это честно. Она не обещает того, в чём не уверена. Это я в ней всегда знала.
Я закрыла дверь. Постояла в прихожей секунду.
Потом подумала: я солгала Косте. Ради неё. Он обиделся на неё, не на меня — он даже не знает, что я была в этом. И спрашивать его прощения мне, наверное, не придётся.
Но что-то всё равно осталось. Лёгкая царапина, не глубокая. Просто царапина.
Васька бы сказал — зря ввязалась.
Только Васьки у меня нет, это у предыдущей истории кот. У меня осталось недопитое вино и Ленина шпилька, которую она забыла на подоконнике.
Позвоню завтра. Скажу, что забыла.
