Телефон завибрировал в пять сорок утра.
Я не сплю в такое время обычно — у меня кот, Васька, он старый и беспокойный, просит есть с рассвета. Я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, когда телефон задрожал на тумбочке.
Взяла. Посмотрела на экран.
«Женя».
Просто «Женя». Я не меняла имя в контактах всё это время — не удаляла, не переименовывала. Просто оставила. Иногда видела в списке контактов, когда искала что-то другое. Пролистывала мимо.
Телефон вибрировал.
Я положила его обратно на тумбочку экраном вниз. Встала. Пошла кормить Ваську.
Мы не разговаривали восемь лет и четыре месяца.
Я не считала специально — просто помню, когда это случилось. Мне было тридцать семь, Жене — сорок один. Мама тогда уже болела, мы оба приезжали помогать, по очереди. Ключ от её квартиры был у нас обоих. И вот этот ключ — он и стал.
Не сам ключ, конечно.
Я приехала в субботу и увидела в маминой прихожей шкаф. Новый, большой, из той мебели, которую собирают неделю и которая потом стоит десятилетиями. Мама сидела на кухне и пила чай с видом человека, который сделал что-то хорошее.
— Женя купил, — сказала она. — Давно хотела.
Я ничего не сказала.
Но я знала: мама давно хотела другой шкаф. Говорила об этом. Мы оба слышали. Я ждала — пока у меня появятся деньги, пока схлынет загруженность, пока. Женя не ждал. Просто взял и купил.
Это должно было меня обрадовать. Я сестра, он брат, мама рада — что не так?
Не знаю. Что-то укусило. Что-то старое, из детства, у которого нет точного названия. Что-то вроде «он всегда успевает раньше» — и это звучит мелко, и я понимаю, что мелко, и всё равно укусило.
Я сказала ему об этом. Не тогда, позже — по телефону. Не про шкаф. Про что-то большее, что шкаф просто вытащил на поверхность. Про то, что я чувствую себя лишней в их отношениях — его и мамы. Что он звонит ей каждый день, а она рассказывает мне о его звонках. Что я приезжаю, а она спрашивает, когда приедет Женя.
Он слушал. Потом сказал:
— Таня, ты слышишь себя?
Я слышала.
— Ты завидуешь тому, что я звоню маме?
Это прозвучало именно так, как он сказал. Именно с такой интонацией.
И я положила трубку.
Больше он не звонил.
Я тоже не звонила. Виделись у мамы — молча, вежливо, передавали через неё что надо. Мама делала вид, что не замечает. Или замечала и молчала — я до сих пор не знаю.
Потом мама умерла — это было через два года после того разговора. Мы оба были там, в больнице, в коридоре. Сидели рядом на одной лавке и не разговаривали. Женя плакал — он всегда умел плакать, я не умею. Я смотрела в окно.
На похоронах он подошёл. Я думала — вот, сейчас. Но он просто сказал: «Такси вызвать?»
Я сказала: «Нет, я на своей».
Он кивнул. Отошёл.
После этого — восемь лет. Ни звонка, ни сообщения. Ни в день рождения, ни в новый год. Я не писала — он не писал.
Иногда я думала: может, позвонить. Потом думала: зачем.
Васька поел. Пошёл на диван. Свернулся.
Я стояла на кухне с пустой чашкой и думала о том, что Женя позвонил в пять сорок утра. Люди в такое время звонят не просто так.
Взяла телефон.
Перезвонила.
Он ответил сразу — как будто ждал у трубки.
— Таня.
— Женя. Что случилось?
Пауза. Долгая.
— Ничего не случилось, — сказал он. — Я просто хотел позвонить. Извини, что рано. Не рассчитал.
Я не знала, что на это говорить.
— Ты здоров? — спросила я.
— Здоров. Ты?
— Тоже.
Молчание. Такое молчание, в котором восемь лет.
— Женя, — сказала я. — Сейчас шесть утра.
— Я знаю. Я не спал. Я… — он замолчал. — Мне приснилась мама. Вот и всё. Проснулся и позвонил. Не думал особо.
Я села на табуретку.
Мамины сны — это отдельное. У меня она тоже снится. Не часто, но снится. Всегда живая — на кухне, или развешивает что-то, или просто сидит. Я просыпаюсь и несколько секунд не помню, что её нет. Потом вспоминаю.
— Что снилось? — спросила я.
— Ерунда, — сказал он. — Мы ехали куда-то на автобусе. Ты тоже была. Она что-то говорила, я не слышал, слишком шумно было. Потом ты вышла на какой-то остановке, и я не успел сказать тебе что-то. Что — не помню. Проснулся.
Я смотрела в окно. Там рассветало, серое сентябрьское утро, крыши в тумане.
— Давно такое снится? — спросила я.
— Несколько раз было. А тебе?
— Снится.
Помолчали.
— Таня, — сказал он. — Я тогда сказал по-дурацки. Про то, что ты завидуешь.
Я молчала.
— Ты не обязана была это слушать в такой формулировке. Ты говорила что-то важное, а я — вот так. Дурак.
Восемь лет.
И он это говорит в шесть утра после сна с автобусом.
— Женя, — сказала я. — Я тоже не ангел была в том разговоре.
— Ты расстраивалась.
— И говорила несправедливые вещи.
— Может. Но первый дурак — я.
Я засмеялась. Неожиданно для себя — коротко, без повода, просто вырвалось.
— Что? — спросил он.
— Ничего. Ты всегда так. «Первый дурак — я». С детства.
Пауза. Потом он тоже засмеялся — тихо, неловко.
— Помнишь, как у нас была черепаха? — спросил он.
— Глаша.
— Глаша. И ты решила её помыть в ванной. И я сказал, что это плохая идея.
— И оказался прав.
— Оказался прав. Но ты потом неделю не разговаривала.
— Потому что сказал «я же говорил» с такой интонацией.
— Таня, тебе тогда было девять лет.
— Интонация была невыносимая.
Мы говорили час двадцать.
Васька в какой-то момент пришёл на кухню, посмотрел на меня, ушёл обратно. За окном совсем рассвело. Я так и сидела на табуретке, не переодевалась, не включала чайник.
Мы говорили про маму. Про то, что помним по-разному — он помнит одно, я другое, и это не значит, что кто-то неправ, просто мы смотрели с разных сторон. Он сказал, что мама в последние месяцы часто спрашивала про меня — как я, что у меня. Я не знала этого. Он говорит, что не сказал мне тогда — не нашёл как.
Я не знаю, правда ли это или он так говорит, чтобы мне было лучше.
Наверное, и то и другое одновременно.
Про шкаф мы не говорили. Он не вспомнил, я не стала.
Под конец он спросил:
— Ты в этом году на кладбище ездила?
— В мае. Ты?
— В июне. Надо бы вместе как-нибудь.
— Надо, — сказала я.
— В октябре я буду в вашем городе. По работе. Может, тогда?
— Может.
Пауза.
— Позвоню, — сказал он.
— Позвони, — сказала я.
Он позвонил через три недели.
Мы съездили. Постояли. Женя принёс хризантемы, я принесла её любимые — маленькие белые, не знаю как называются, она всегда их любила.
Мы не разговаривали много там. Просто стояли рядом.
Потом пошли пить кофе в какое-то кафе неподалёку. Женя рассказывал про своих детей — у него двое, я их почти не знаю. Племянница занимается плаванием. Племянник хочет на юрфак.
Я слушала и думала: я не знала этого. Я пропустила это.
Восемь лет — это много. Там много чего умещается.
На прощание он обнял меня — неловко, по-братски, как обнимают люди, которые разучились. Я не отстранилась.
— Ну, — сказал он.
— Ну, — сказала я.
Он сел в такси. Я смотрела, как уезжает машина, и думала про тот сон с автобусом — как он не успел сказать что-то, пока я выходила на остановке.
Может, оно и к лучшему. Что не успел тогда. Что позвонил сейчас.
Васька вечером спал у меня на ногах — тяжёлый, тёплый, сопит.
Я лежала и думала: надо как-нибудь позвонить первой.
