Бывает так, что когда ты ещё совсем маленький и очень нуждаешься в большом другом рядом, который увидит, позаботится, защитит, такого другого не находится. То ли физически почти никогда нет никого рядом, то ли у тех, кто рядом, есть какие-то свои причины не включаться в заботу о тебе, то ли что.
Злиться и пытаться требовать активнее — опасно, потому что злость может разрушить и без того хрупкую связь с другим. Продолжать нуждаться — слишком больно, потому что снова и снова сталкиваешься с тем, что тебе не дают того, что отчаянно необходимо. И тогда в какой-то момент находится другой способ: ты как будто отказываешься от самой нужды.
Отказ происходит постепенно и сопровождается убеждением себя в том, что «можно и обойтись, потерпеть», «они не могут иначе», «никто никому ничего не должен»... (Традиционно предлагаю подчеркнуть знакомое и добавить своё). Со стороны это может восприниматься как понимание других, как особая чуткость. Ты умеешь учитывать чужие обстоятельства, видеть ограничения других, объяснять их поведение.
Ты убеждаешь себя в том, что тебе никто и ничего не был должен. Тогда становится не нужно спрашивать, почему не дали. Не нужно злиться, разочаровываться, как-то реагировать на несправедливость. Это способ сохранить связь с важными другими ценой отказа от себя. Особая форма беспомощности. Не та, где просто не помогли, а та, где тебе и не положено было помогать.
И вот проходят годы, ты уже не так остро нуждаешься во внешней заботе, потому что ты и сам уже большой и сильный, да и люди-то уже давно рядом разные. Но ты привычно никогда ничего не требуешь, не злишься, , не предъявляешь, претензий, потому что понимаешь, что у других есть свои важные причины, чтобы не делиться с тобой, не учитывать тебя. Парадоксальным образом ты умудряешься игнорировать тот факт, что если ты способен превентивно позаботиться о других и учесть их интересы и ограничения, то и они, вероятно, могли бы так же относиться к тебе. Игнорировать тот факт, что всепонимание и всепрощение всегда какое-то одностороннее.
Загвоздка в том, что никакое это не понимание и не прощение. Ведь чтобы понять и простить, нужно уметь посочувствовать другому, обнаружив в себе боль, схожую, хоть немного, с его болью. Но то, что со стороны выглядит, как всепонимание на деле является способом не встречаться с собственной болью.
Ведь если по-настоящему признать, что тебе нужно и столкнуться с тем, что этого не дают, а это переживание для тебя, когда ты был мал, было слишком тяжёлым. Потому и появилось всепонимание, чтобы избежать этой боли. Именно для этого заранее всё объясняешь, заранее отказываешься. Чтобы не чувствовать. И чтобы, как ни странно, сохранить надежду. Там и тогда это было наилучшим способом выживания, беда в том, что постепенно это стало не просто способом справляться, а единственно возможным способом жить и взаимодействовать с другими. Ты хорошо умеешь логически объяснять мотивы, потребности и ограничения других, но не сопереживая по-настоящему ни им, ни тому себе, который не получает чего-то, в чём нуждается.
Твоё понимание, прощение, сочувствие, твоё благородство, твоя эмпатия на деле являются лишь концептуальным описанием, за которым нет чувственного отклика, а если и есть, отклику этому нет места.
Внутри почти нет контакта с собственной болью, со своими переживаниями. А чтобы по-настоящему чувствовать другого, нужно, хотя бы немного, быть в контакте со своими чувствами. Если же свои много лет приходилось давить объяснениями, сочувствие постепенно заменяется логическими объяснениями. Ты уверен, что понимаешь, что происходит с другим. Но почти не чувствуешь ничего вместе с ним или просто рядом с ним.
Обратный путь к себе и другим начинается не с больших инсайтов и не с попыток логически себя убедить, что всю жизнь жил неправильно, что теперь нужно по-другому. Он начинается с возвращения себе чувствительности и с того, чтобы учиться не отмахиваться от дискомфорта, который так или иначе, а возникает порой в отношениях С навыка замечать, что можно-таки регулировать не только себя, но и других, а ещё дистанцию между собой и другими, что порой это лишь сближает и улучшает отношения. С едва заметных сбоев в привычной системе объяснений, когда вместо автоматического «они не могли иначе» вдруг появляется «мне было больно».
Сложность в том, что одновременно с этим постепенно становится возможным увидеть и ту изначальную утрату и нехватку, которая была там и тогда, когда ты был слишком мал, чтобы обойтись без другого. И увиденное сопровождается той болью, которой не было места там и тогда. Потому что невозможно вернуться к жизни, начав чувствовать лишь там, где чувства связаны с настоящим, избежав чувствования, связанного с прошлым. А ещё придётся горевать о привычном, но оторванном от реальности образе себя. Себя неуязвимого, всепонимающего, благородного, эмпатичного. А ещё придётся горевать о привычном, но оторванном от реальности образе отношений с другими. Отношений бесконфликтных, мягких, комфортных... И это всё ни разу не простой путь.
Особенно непростым этот путь оказывается, если есть идея о том, что уже давно пора было всё было пережить и забыть. Из этой идеи легко вернуться в привычное всепонимание, снова всё объяснять, снова убрать из уравнения себя. Но если, всё-таки, иногда будет удаваться этого не делать, постепенно появится внутренняя опора. Опора на то, что происходит с тобой.
Понимание при этом, кстати говоря, никуда не исчезает. Но оно перестаёт оставаться лишь когнитивным и заменяющим собой чувства. Становится возможным одновременно видеть, что другой не мог иначе, и чувствовать, что тебе от этого было больно. Не вместо, а вместе. Понимание перестаёт быть отказом от себя, а становится выбором понимать и себя, и другого, не отказывая в праве на потребности, ограничения, переживания ни себе, ни другому.
И сочувствие, наконец, становится настоящим. Таким, в котором, действительно, невозможно проигнорировать чужие переживания, как невозможно проигнорировать и свои.
