Если летом на Ирак сбросить атомную бомбу — никто не почувствует. Возьмут еще один стаканчик с водой и пойдут дальше по своим делам. Американцы и европейцы второй день как уехали, не выдержав жары и спартанских условий проживания, а мы с Айназом еще держимся. Впору добраться до ближайшего Виски-бара, кои в Ираке присутствуют, и залиться двойным бурбоном со льдом, чтобы на несколько часов отключиться в бессознательном и наконец выспаться.
На улице снова +47 и я чувствую себя верблюдом, который никак не может напиться. Почки вероятно уже отключились и просто перекачивают воду из желудка прямо в мочевой пузырь или выпускают ее через потовые железы, как через аварийные каналы сброса накопившейся влаги, не утоляющей жажду.
Если кто-то сомневается в существовании Ада — я могу подсказать где его найти. Всего в четырех-пяти часах лета от столицы холодной России, которую тут, в Ираке, почему-то очень любят. Но нас эта любовь не спасает от жары, и снова надо куда-то ехать и что-то снимать.
Я помню поездку в Южную Африку и окрик водителя: убери камеру из окна, чтобы не остаться без камеры и без рук. Вырвут — не успеешь опомниться.
Почему я вспомнил Африку, не пойму. В Ираке никто не посягал на мою камеру, кроме военных патрулей на КПП религиозных зон, встававших грудью на пути. Проводник долго уговаривал, угрожал, показывал какие-то бумаги, только потом нас пропускали. Впрочем, в каких-то местах мы проходили по одному только волшебному слову, которое выкрикивал наш проводник: «Абассия!».
У меня есть доступ практически всюду, меня обнимают после слов Россия, зовут в гости и пытаются накормить, за нами приезжает личный автомобиль министра, чтобы провезти без пробок с мигалками вдоль ровных строев вытянувшихся в постойке смирно военных. Они не знают, что в черном, наглухо затонированном внедорожнике не министр, а двое международных журналистов и по-привычке «отдают честь». Но я все равно чувствую себя чужим, словно попавшим в параллельный мир, в другую вселенную, чуждую мне по духу и по пониманию.
Only Business — только дело. Еще пара-тройка пленок, мы сядем в какой-нибудь вертолет или самолет и улетим отсюда туда, где 40 градусов нормальная температура в бутылке, а не на утреннем солнце. Но это будет точно не сегодня. Пока же в руках обжигающий фотоаппарат, нагревшийся на солнце. Жара такая, что начинают облезать обрезиненные рукоятки. Как камера вообще работает?!
Иногда мне кажется, что начинаю сходить с ума. Картинки меняются как в немом кино или диапроекторе, а потом начинают повторяться. Мы снова куда-то едем.
Кондиционер микроавтобуса не справляется с жарой, а по улице идут тысячи людей. Без кондиционеров. Под палящим солнцем. Они точно люди, а не фигурки из черного обсидиана?! Временами нам приходится пробиваться через толпу, и как мы не задавили десяток-другой паломников не знаю. Наш водила если не механик-водитель танка, то ас из доставки пиццы точно. Только асы доставки могут так лавировать среди миллионов чьих-то ног и рук.
Потом мимо пролетает Тойота, перевозящая баранов. Их сегодня-завтра отправят на кебаб, как уже десяток раз делали прямо при нас на улицах Ирака. Холодильников нет, поэтому свежим мясо бывает только сразу после смерти, а прокормить столько людей нужно непременно. Мы едим как все, пытаясь не смотреть на лежащую в стороне голову коровы и все остальные ее части, словно детали конструктора. К смерти тут привыкаешь быстро. Почти как на войне.
Баран в кузове пикапа чувствует себя лучше, чем я. Ему не страшна жара и он еще не знает, что отправится на ужин, но не в качестве приглашенного. Мне же доподлинно известно, что впереди часов пять изнурительных съемок и встреч с людьми, которым нас привозят показать, как уродцев в цирке — это иностранцы, они снимают репортаж, они из России. Дальше возгласы одобрения и радости.
Сегодня у нас две съемки:
Сначала придется забраться на крышу, вопреки всем попыткам охраны помешать нам сделать это. Крыша недостроенной парковки отличное место для осмотра местности и возможность поснимать самое большое в мире кладбище Вади ас-Салам. Туда мы конечно прорвемся — не для этого проделали такой долгий путь и терпели адскую жару.
Потом снова отправимся в одну из мечетей на встречу с очередным кем-то, кому нас обязательно надо показать. Но на этот раз не просто мечеть, а красивый архитектурный комплекс, а после его осмотра и съемок мы сможем оказаться на базе местной телестудии, ведущей прямой эфир прямо из жерла вулкана. Показать вам этот архитектурный комплекс мне еще предстоит.
Сейчас, сидя в своем кабинете в Подмосковье и глядя на заснеженные ветки деревьев за окном, даже фотографии не могут стать веским доказательством, что все это был не сон. Словно попал обратно в свое измерение с планеты Плюк, сбросив наваждение, но почему-то приседая при приближении трактора с оранжевыми мигалками. Ку, дядя Вова!
Мои ноги все еще остались 44-го размера. Как на них за всю поездку никто не наступил — до сих пор не могу понять. В московском метро за час езды могут два-три раза ногу отдавить, рюкзаком приложить и не извиниться… (иди-иди, я уже тебе на спину плюнул). В Ираке, среди многочисленной толпы мои ботинки покрывались только пылью и грязью, но никак не следами. Какой-то сюр, и с какого-то рожна я думаю о ботинках, а не о том, где все эти тысячи ходят в туалет, если их на улице почти нет...
Когда-то на заре «золотого века» я путешествовал по трущобам Китая, потом были и другие страны, вплоть до упомянутой Южной Африки, но вернувшись оттуда у меня не было желания изложить все в книге, а вернувшись из Ирака есть. Настолько глубоко окунулся в происходящее. Вынырнуть еще предстоит.
Может быть однажды начну писать, что такое работать и снимать в стране, в которой даже ночью не меньше ста градусов по Фаренгейту...