Ангелина снова оказалась неблагодарной и ей снова сделалось больно, хотя и не привыкать.
Что она сделала? Она же не сделала ничего дурного. Просто хотела жить своей жизнью, а не той, что придумала для неё мама.
Мама говорила, что дала ей жизнь. Могла бы и не дать, но проявила милость. Ещё мама говорила, что Ангелина ни в чём не нуждалась. Она была накормлена, одета, обута. Что ещё нужно ребёнку?
В ответ Ангелина лишь тяжело вздыхала. Она знала, что быть накормленной, одетой и обутой – мало для того, чтобы чувствовать себя человеком. Почему-то Ангелина часто повторяла про себя, что не чувствует себя человеком. У людей есть права. У Ангелины прав не было.
Тут нет ничего твоего,
Живёшь за мой счёт – изволь слушаться,
Мне всё равно, что ты хочешь.
Ангелина даже не могла вести дневник. Мама обязательно его читала, а потом устраивала допрос с пристрастием:
Почему она не в курсе?
Что за ерунду ты пишешь?
Совсем берега попутала писать гадости про мать?
Сейчас Ангелине было легче. Она жила отдельно. Прошло лет 30, а мать до сих пор обвиняет Ангелину в том, что та болтает гадости про мать. Причём не стесняется бросать их в лицо. В детстве хотя бы стеснялась и выводила аккуратные буквы в самодельном блокноте из старой тетради в клеточку словно старалась, чтобы тому, кто засунет в дневник длинный нос, было всё понятно.
Ангелина не считала, что болтает гадости. Иногда она не выдерживала и говорила, что больше не может выслушивать, какая она непутёвая. Разве Ангелина была непутёвой?
Закончила институт не с отличием, но получше большинства,
Работала без больничных и отпусков, чтобы заработать побольше денег,
Не нарожала десять детей и не повесила их на маму. Наоборот, не родила ни одного, но это от того, что не сложилось. Лучше никак, чем для себя, а потом ненавидеть всех вокруг и ребёнка.
Непутёвые живут иначе. Вроде в своё удовольствие, но с постоянными проблемами собственной персоне и родственникам. Гадостей говорят побольше, потому что родственники всегда хотят помочь, но никогда не делают это молча.
Ангелине помощь не нужна. У неё есть кусок хлеба. У неё вообще всё есть, кроме ощущения, что она кому-то нужна.
Мама ни разу не сказала, что её любит. Ни разу не обняла, не прижала к себе. Ни разу не сказала, что всё будет хорошо, вместо того, чтобы расспрашивать, кричать и советовать, как надо.
Эта правда маме не нравилась. Именно её она называла «гадостями». Именно за неё обвиняла Ангелину в неблагодарности.
Услышав правду, мама приходила в ярость. Она спускала на Ангелину собак, а потом объявляла бойкот. Раз она такая плохая, то нечего с ней общаться.
Когда обида слегка отпускала вожжи, мать объясняла Ангелине, как та была не права. Объясняла жёстко, не выбирая выражения. Это здесь цензура. Цензуры в личном общении нет.
- Была бы я такой плохой, как ты говоришь, ты бы от меня ещё в детстве сбежала, - мама приводила свой аргумент.
Ангелина помалкивала. Аргумент был всегда одним и тем же. Перед глазами кружились клочки воспоминаний, как она, девочка лет семи, складывает в авоську деревянную мебель для старой куклы и плачет, не зная, куда идти, и можно ли ей вообще уходить из дому. Не в школу, не в магазин, не во двор, а навсегда.
Будучи ребёнком, Ангелина мечтала уйти, но идти было некуда и страшно. С мамой – кромешный ад, но привычный. Ничего такого, с чем нельзя справиться. Что ее ждёт без мамы, Ангелина не знала. Она – всего лишь ноль без палочки, как любила повторять мама. В карманах пусто. Осознав безнадёжность побега, Ангелина вытаскивала деревянную мебель из авоськи. У неё даже не было права уйти.
Ангелина повзрослела, съехала, но ничего не изменилось. Мама всё равно держала её на поводке. Просто поводок был длиннее.
Ангелина бы ушла, если бы умела уходить оттуда, где плохо. Если бы знала, как может быть хорошо. Она бы ушла, если бы знала, что не придётся оглядываться, не придётся возвращаться назад. Ангелина боялась, что не выдержит тишины и покоя в мире, в котором она совсем одна. Сейчас у неё есть мама. Не очень вежливая, вспыльчивая, но она есть. Если Ангелина уйдёт, у неё никого не будет.