Февральский Петроград 1917 года тонул в сером мареве, пропитанном запахом дешевого табака, мокрого сукна и предчувствием близкой крови. Город, еще вчера казавшийся незыблемым оплотом империи, за считанные дни превратился в кипящий котел.
Из окон посольств иностранные дипломаты с ужасом наблюдали, как по Литейному мосту растекается живая черная река — тысячи рабочих, чьи лица были серы от голода и недосыпа. Навстречу им, звеня шашками, скакали жандармы, но толпа больше не пятилась. Напротив, кто-то уже валил трамвайный вагон, превращая его в первую баррикаду новой эпохи.
— Господин Бенуа, посмотрите, что творится! — молодой человек в поношенном пальто дернул художника за рукав, указывая на разгромленную кондитерскую. — Тащат всё!
Александр Бенуа, великий мастер кисти, лишь молча наблюдал, как из разбитых витрин фешенебельного магазина выносят не золото, а свежие булки. Мимо прошел прилично одетый господин, бережно прижимая к груди четыре батона, словно величайшую драгоценность. В Петрограде наступил тот страшный момент, когда хлеб стал дороже чести, а слухи о пулеметах на чердаках — убедительнее любых приказов.
---
— Надо было раньше, Ники. Всё надо было делать раньше! — Александра Федоровна нервно ходила по кабинету, сжимая в руках очередное письмо от «Друга». — Крепостное право, земля, Дума... Мы всегда опаздываем на шаг.
Николай II, утомленный докладами из Ставки, лишь устало потер переносицу. Он вспоминал 1903 год, когда простая мысль о парламенте казалась даром небес. Но наступил 1905-й, и того, что было бы спасением вчера, сегодня уже не хватало даже для временного перемирия.
— Аликс, я не могу дать им то, что разрушит саму суть власти, — тихо ответил император. — Ты же знаешь, я обещал отцу сохранить самодержавие в том виде, в каком принял его.
— Но народ голодает, а в Думе кричат об измене! — она почти сорвалась на крик. — Милюков, Керенский... они спят и видят, как мы подпишем свое отречение.
В это время в самой Государственной думе воздух был наэлектризован до предела. Депутаты, еще недавно спорившие о бюджетах, теперь в открытую говорили о свержении.
— Господа! — голос Керенского срывался на фальцет от возбуждения. — Россия не может больше ждать! Мы стоим перед выбором: либо мы возьмем власть и спасем страну, создав строй на принципах социальной справедливости, либо нас всех погребет под собой эта стихия!
— Что это, господа: глупость или измена? — гремел Милюков, и каждое его слово вбивало гвоздь в гроб монархии.
Пока политики спорили, на улицах решалась судьба страны. К 25 февраля беспорядки переросли в восстание. Солдаты запасных полков, крестьяне в шинелях, не желавшие идти на фронт «за Дарданеллы», один за другим переходили на сторону народа.
— Братцы, в своих стрелять не станем! — крикнул молодой унтер-офицер Павловского полка, опуская винтовку. — У меня дома в деревне мать такая же в очереди за мукой стоит!
Офицеры пытались возражать, хватались за наганы, но их голос тонул в реве толпы. К утру 27 февраля Петроград был в руках восставших. Таврический дворец, резиденция Думы, превратился в муравейник, где в соседних комнатах рождались два будущих правительства: Временное и Совет рабочих депутатов.
В это время императорский поезд, застрявший на станции Дно, пытался пробиться к Царскому Селу. Николай II оказался в информационном вакууме. Связь с миром ограничивалась телеграммами от командующих фронтами.
— Ваше Величество, — генерал Рузский вошел в вагон, стараясь не смотреть царю в глаза. — Мы получили ответы от всех главкомов. Положение в Петрограде критическое. Армия... армия больше не подчиняется.
— И что они говорят, генерал? — Николай стоял у окна, глядя на бесконечные снежные поля.
— Все единодушны, Государь. Ради спасения России и продолжения войны... необходимо Ваше отречение в пользу наследника при регентстве великого князя Михаила Александровича.
Николай молчал долго. В вагоне тикали часы, и этот звук казался ударами молота. Перед его глазами проплыла вся его жизнь: коронация в Москве, Ходынка, рождение дочерей, долгожданный Алексей... и Распутин, который обещал, что пока он жив, и династия будет жить.
— Хорошо, — голос царя был ровным, почти безжизненным. — Если это нужно для спокойствия страны, я готов. Напишите текст. Я подпишу отречение и за себя, и за сына. Я не могу расстаться с ним, учитывая его болезнь.
Весть об отречении разлетелась мгновенно, но вместо успокоения принесла новый хаос. Михаил Александрович, испуганный размахом событий, отказался принимать корону без решения Учредительного собрания. Трехсотлетняя история дома Романовых закончилась в грязном салон-вагоне, под скрип пера и равнодушный взгляд генералов.
— Мы создадим новую аграрную ситуацию! — Керенский, уже в качестве министра, вещал перед толпой. — Мы дадим права рабочим, мы обеспечим свободу слова! Россия станет самой свободной демократией в мире!
Спустя годы, давая интервью в эмиграции, он будет с грустью вспоминать те дни:
— Мы не были капиталистами или реакционерами. Нашей целью было дать человеку все права. Мы хотели как лучше...
Но за его спиной в том же феврале уже слышался другой топот. Большевики, до поры до времени остававшиеся в тени, уже готовили свой ответ «буржуазной» свободе. Февраль открыл двери, которые никто не знал, как закрыть. Россия погружалась в пучину катастрофы, где вчерашние патриоты окажутся врагами, а мечты о социальной справедливости утонут в огне Гражданской войны.