Зоя Львовна, главный бухгалтер в отделе снабжения, была женщиной с принципами, высеченными на граните её бухгалтерского сердца. В её электронных таблицах, помимо дебета и кредита, велся еще один, неофициальный, но оттого не менее строгий учет — учет человеческой совестливости, выраженной в рублях. Она знала до копейки, кто сколько скинулся на день рождения Петровичу, кто «забыл» положить деньги на венок Сидоровой, а кто, паршивец, вообще ни разу не участвовал в сборах, но на корпоративах пил шампанское так, будто лично спонсировал «Абрау-Дюрсо».
Утро седьмого марта в отделе было нервным. Мужчины, переминаясь с ноги на ногу, ожидая сигнала к торжественному вручению подарков. Сигнала не было, потому что Зоя Львовна, вооружившись своим знаменитым «Реестром справедливости», подошла к начальнику отдела, Михаилу Петровичу.
— Михаил Петрович, — голос у Зои Львовны был сухой, как старый горох, который сыплют на пол, — я вынуждена обратить ваше внимание на степ-фактор.
Михаил Петрович, который как раз мечтал о том, чтобы скорее наступили выходные, тяжело вздохнул. Степ-фактором Зоя Львовна называла любой шаг в сторону от её внутреннего устава.
— Ну что опять, Зоя Львовна? Восьмое марта на носу, давайте радоваться.
— Радоваться будем, когда порядок наведем, — она ткнула пальцем в сторону молодой женщины, тихо сидевшей за дальним столом и перекладывающей бумажки. — Вашей Галине подарка ей не положено.
— То есть как это — не положено? — Михаил Петрович даже привстал. — Галина уже полгода в отделе, тихая, спокойная, работает без нареканий.
— Абсолютно не имеет значения, — отрезала Зоя Львовна. — У меня всё записано. На Новый год она не скидывалась. На двадцать третье февраля, естественно, тоже. На день рождения нашего системного администратора она не сдавала. На проводы Кораблевой на пенсию — ноль. Халявщиков, Михаил Петрович, никто не любит. Я за справедливость.
— Зоя Львовна, при чем тут проводы Кораблевой? Зачем вы этот список этот… ведете?
— Финансовая дисциплина, Михаил Петрович, — Зоя Львовна поджала губы так, что они превратились в тонкую ниточку. — И потом, это дело принципа. Вот вы, мужчины, пойдете сейчас поздравлять. Как вы будете смотреть в глаза тем женщинам, которые скидывались на общие нужды весь год, если вы подарите цветы и этой… Галине? Это же плевок в душу!
Михаил Петрович почувствовал, что вязнет в этом разговоре, как муха в варенье. Аргументация Зои Львовны была чудовищна, но облачена в такую стройную, бюрократически выверенную форму, что спорить было почти невозможно.
— Знаете что, Зоя Львовна, — наконец сказал он, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Тогда и мне на день рождения дарить ничего не нужно. Я в этой бухгалтерии вашей участвую, как все, но если мы тут начинаем делить людей на первый и второй сорт по принципу взносов, то я пас. И вообще, я свой отдел на это мероприятие не пущу. Рабочее время. Имею полное право. Пусть все работают.
У Зои Львовны от такой наглости даже очки съехали на нос.
— Это вы мне угрожаете, Михаил Петрович? Вы срываете корпоративную культуру? Я главному доложу!
— Докладывайте, — махнул рукой Михаил Петрович, уже жалея, что вообще ввязался.
Он надеялся, что на этом всё и закончится, но Зоя Львовна была не из тех, кто отступает. Через полчаса она уже стояла перед кабинетом финансового директора, Вероники Матвеевны.
Вероника Матвеевна, женщина умная и уставшая от дрязг, при виде Зои Львовны закатила глаза к потолку с таким выражением, будто призывала небеса засвидетельствовать её терпение.
— Ну что там ещё стряслось, Зоя Львовна? У нас баланс сходится, налоги платятся, что вам не так?
— Вероника Матвеевна, это возмутительно! Начальник отдела снабжения саботирует поздравления женщин! Он заявил, что не пустит своих сотрудников! А всё потому, что я указала ему на степ-фактор!
— На какой ещё степ-фактор? — простонала Вероника Матвеевна.
— На Галину! — торжествующе объявила Зоя Львовна, будто это имя было синонимом мирового зла. — Она же не скидывается! Ни разу! Я веду учет, у меня всё записано!
— Зоя Львовна, — голос Вероники Матвеевны стал опасным,. — Я же вас, кажется, русским языком просила. Запретила поднимать этот вопрос.
— Но справедливость…
— Какая справедливость?! — Вероника Матвеевна даже привстала из-за стола. — Вы бухгалтер или чёртова Минфин в юбке? У неё, между прочим, муж полгода назад умер. Инфаркт. Молодой ещё мужик был. На ней ипотека теперь висит, как гиря на шее, и двое детей. Ей, может, на проезд до работы денег не хватает, а вы тут со своим реестром!
Зоя Львовна на мгновение опешила. Про мужа Галины она, конечно, слышала краем уха, но как-то не придала значения. В её таблицах графы «Трагические обстоятельства» не было. Там были только цифры: приход, расход, остаток. Ноль.
— Но… — начала она, но Вероника Матвеевна её перебила.
— Всё. Идите. И чтобы я больше не слышала про ваши списки. Подарки куплены? Куплены. Всем женщинам, без исключения. И точка. Вон из кабинета.
Зоя Львовна вышла, чувствуя себя странно. Она была уязвлена, но где-то в глубине души, куда не добирался её калькулятор, заскреблась противная мысль, что она, возможно, не права. Однако виду она не подала, прошествовав в бухгалтерию с гордо поднятой головой.
Вероника Матвеевна, оставшись одна, сняла очки и потерла переносицу. Потом набрала внутренний номер Михаила Петровича.
— Миша, это Вероника. Зоя эта буйная к тебе приходила? Да, я знаю. Слушай, извини за неё ради бога. Пунктик у неё, наверное. Ладно. Давай сделаем так. Всё по плану. Я сейчас к вам зайду, скажем пару слов. И Галину… вы уж там, как-то поделикатней, что ли.
Через час в отделе снабжения наступил тот самый момент. Мужчины, получив отмашку от Михаила Петровича, выстроились в неровный строй. В руках были тюльпаны и подарочные сертификаты в магазин косметики, купленные в складчину.
— Дорогие наши женщины! — начал Михаил Петрович, чувствуя себя неловко. — Поздравляем вас с праздником весны! Желаем вам счастья, здоровья и… ну, всего самого наилучшего! Спасибо вам за ваш труд!
Мужчины задвигались, зашумели, начали вручать подарки. Девушки из отдела, кто смущаясь, кто радостно, принимали цветы.
Михаил Петрович подошел к Галине. Она сидела, опустив глаза, и теребила край блузки. Видно было, что ей было очень неловко, что она лишняя на этом празднике. Она чувствовала себя самозванкой, которой вот-вот укажут на дверь.
— Галя, — мягко сказал Михаил Петрович, протягивая ей букет оранжевых хризантем. — С праздником вас. Держите.
Галина подняла глаза. В них стояли слезы. Не от радости даже, а от неожиданной человеческой доброты, которую она уже почти перестала чувствовать в последние месяцы, замотанная горем и бесконечными подсчетами, на что бы ещё сэкономить.
— Спасибо, Михаил Петрович… — прошептала она. — Но я… я же не…
— Никаких «но», — перебил он её. — Вы наша коллега. Всё.
Остальные мужчины, увидев это, тоже подошли к Галине, кто-то просто кивнул, кто-то сказал пару ободряющих слов. Им было неловко, но они старались.
Галина взяла хризантемы так бережно, будто это был хрусталь. Она долго смотрела на них, потом аккуратно промокнула глаза. После работы, когда все уже разошлись, она не пошла сразу к выходу. Она достала из ящика стола старую, мятую кальку, которую использовала для черновиков, и стала заворачивать в неё цветы. Слой за слоем, очень тщательно, стараясь не поломать стебли и не помять нежные лепестки. Она завернула их в два, потом в три слоя, превратив букет в аккуратный, плотный сверток.
В маршрутке она сидела, прижимая этот сверток к груди, как самое дорогое, что у неё есть. Дома её встретили двое пацанов, погодки, семи и девяти лет. Они накинулись на неё с вопросами про ужин, рассказывали, что в школе задали. Но когда увидели, что мама разворачивает какой-то пакет, затихли.
Галина осторожно сняла кальку. В комнате сразу стало светлее от ярких оранжевых пятен.
— Мам, это чего? — спросил младший, Мишка.
— Это цветы, сынок. Хризантемы. Мне на работе подарили. На праздник.
— Красивые, — серьезно сказал старший, Лешка. — А поставить некуда?
Галина оглядела комнату. Действительно, единственная ваза, простая стеклянная, разбилась ещё месяц назад, когда Лешка пытался достать из-за шкафа укатившийся мяч.
— Ничего, — сказала она. — Сейчас придумаем.
Она порылась в шкафу и достала трехлитровую банку. Вымыла её, налила воды и поставила в неё хризантемы. Банка была большой и некрасивой, но цветы в ней смотрелись по-своему величественно.
— Как в деревне у бабушки, — заметил Лешка.
— Ага, — кивнула Галина.
Вечером, когда мальчишки уснули, она долго сидела на кресле, глядя на банку с хризантемами, стоящую на подоконнике. Она думала о том, что эти цветы ей подарили просто так. Не за то, что она скинулась на чей-то там день рождения. Не за то, что она хорошо работает. А просто потому, что она женщина. И что есть на свете люди, которым это важно.
Она вспомнила колкий взгляд Зои Львовны, и ей стало немного не по себе. Но потом она вспомнила, как Михаил Петрович протянул ей букет и сказал «С праздником», и на душе стало тепло.
На следующий день, восьмого марта, мальчишки встали рано. Они что-то шептались и гремели на кухне, пока Галина делала вид, что спит. Потом они ворвались в комнату с торжественными лицами. Мишка нес криво намазанный маслом бутерброд, а Лешка кружку с чаем.
— С восьмым марта, мам! — закричали они хором.
Галина села на кровати, обняла их обоих сразу, чувствуя, как колотится их маленькие сердца, и спрятала лицо в их взъерошенных макушках, чтобы они не видели её снова мокрых глаз.
Через приоткрытую дверь, был виден краешек подоконника, и на нём — яркое оранжевое пятно в трёхлитровой банке.
А в понедельник, когда Галина пришла на работу, на её столе лежал маленький конверт. Внутри была открытка с изображением подснежников, а в открытке — три тысячи рублей и записка, написанная от руки красивым почерком: «Галочка, купите, пожалуйста, себе тортик. Или мальчикам фруктов. С уважением, З.Л.».
Галина долго смотрела на открытку, на эти аккуратные буквы, и не знала, что и думать. А когда подняла голову, встретилась взглядом с Зоей Львовной, которая, сидя за своим столом, сосредоточенно вбивала цифры в компьютер, и делала вид, что ничего не произошло.
Только щеки у строгой Зои Львовны почему-то стали пунцовыми.