Жара в пекарне всегда висит плотным, тяжелым слоем под потолком. К двум часам ночи мучная пыль забивается в нос так, что перестаешь чувствовать запахи. Вокруг только гул промышленных тестомесов и лязг металлических противней.
Я стоял у фасовочного стола, когда боковым зрением уловил движение в углу цеха.
Там стояла дежа — огромный стальной чан на двести литров, в котором подходила опара для утренней партии пшеничного. Чан был накрыт плотной пленкой, чтобы тесто не заветривалось.
Оно не просто поднималось. Оно дышало.
Пленка натягивалась рывками. Вверх, пауза, медленное оседание вниз. Цикл занимал секунды три. Как будто на дне стального чана лежал взрослый человек с тяжелой одышкой и с трудом набирал воздух в легкие.
Я вытер руки о фартук. Тесто дрожжевое, оно живое, это любой пекарь знает. Оно пузырится, шевелится, издает тихие звуки, когда углекислый газ выходит. Но у этого процесса нет ритма. А тут пленка пульсировала так четко, что я невольно начал дышать с ней в такт.
Подошел ближе. Снял край пленки.
В лицо ударил резкий, кислый запах. Но сквозь привычный аромат закваски пробивалось что-то еще. Сладковатый, приторный дух, как в закрытой больничной палате.
Масса в чане была не белой и не кремовой. Она пошла странными, сероватыми пятнами. Я наклонился над дежой. В центре образовалась небольшая воронка. Края теста вокруг нее медленно сходились и расходились.
Вдох. Выдох.
С каждым таким рывком из глубины чана доносился тихий, влажный хрип. Пузыри лопались с таким звуком, будто кто-то чавкал сырым мясом.
Профессиональный рефлекс сработал быстрее страха. Если опара перекисла — утренней смене конец. Нужно сделать обминку, выпустить газ. Я сунул руки в чан по локоть.
Оно было горячим. Не теплым от брожения, а обжигающе горячим, как тело с температурой под сорок.
Мои пальцы погрузились в вязкую массу. И тут тесто сжалось. Оно плотно, как резиновый жгут, обхватило мои запястья. Я попытался выдернуть руки, но масса потянула меня вниз. Хрип из воронки превратился в глухой, утробный гул. Под пальцами я почувствовал не рыхлую структуру теста, а что-то упругое. Жилистое. Оно пульсировало прямо мне в ладони.
Оно не пыталось меня сожрать. Оно пыталось мной дышать.
В цеху мы работаем грубо. У меня не было времени паниковать или звать кого-то. За спиной, у разделочного стола, стояли мешки.
Я уперся коленом в стальной борт чана и рванул руки на себя с такой силой, что едва не вывихнул плечи. Тесто отпустило с громким, мокрым хлюпаньем. На коже осталась липкая, прозрачная слизь.
Я отпрыгнул к поддонам. Схватил надорванный бумажный мешок с крупной поваренной солью. Соль — это тормоз. Она убивает дрожжи, останавливает любой рост в тесте. Это чистая химия хлебопечения.
Я подтащил двадцатикилограммовый мешок к деже и просто вывернул его целиком прямо в ту самую дышащую воронку.
Белые кристаллы с шелестом ушли в горячую массу.
Чан содрогнулся. Тесто пошло крупными, уродливыми пузырями, словно закипело. Влажный хрип превратился в тонкий, прерывистый свист. Соль вытягивала из него воду, выжигала эту неправильную жизнь, ломала клетки. Масса на глазах начала темнеть, оседать и съеживаться, стягиваясь в тугой, мертвый ком на дне стальной посудины.
Через минуту всё стихло. Только гудели моторы в соседнем цеху.
Я стоял над чаном, тяжело дыша. На дне лежало двести килограммов испорченного, пересоленного камня.
Я не побежал к начальству. Я не стал вызывать полицию, чтобы показывать им чан с тестом — меня бы просто увезли в психушку. Я сделал то, что должен был сделать рабочий человек, чтобы скрыть свой косяк.
До пяти утра я разрезал эту плотную, как резина, серую массу шпателем на куски. Я паковал её в черные мусорные пакеты и на горбу таскал к заднему двору, в дальний контейнер для отходов. Она была тяжелой. Как мертвое тело.
Потом я вымыл чан кипятком, засыпал новую муку, бросил сухие фабричные дрожжи из пачки и замесил обычную, мертвую опару.
Хлеб в то утро получился бледным и безвкусным. Хозяин пекарни орал на меня матом, лишил премии и сказал, что у меня руки растут не из того места. Я молчал и кивал.
Я до сих пор там работаю. Просто с той ночи я больше никогда не использую старую живую закваску, которая досталась нам от прошлых мастеров. Я залил её хлоркой прямо в банке и выбросил. Пусть мой хлеб будет пресным, как картон. Но я больше никогда не засуну руки туда, где бьется пульс.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#хоррор #работа #ночнаясмена #страшныеистории