Есть такое подлое свойство у армейской службы — она быстро превращает штатского философа в здорового лба, и только потом ты понимаешь, что философом быть было как-то спокойнее.
В Ленинградском училище ВОСО этот процесс был поставлен на поток. Физподготовка была религией, а спортзал — её главным храмом. При поступлении, помню, все тряслись над нормативами. Для поступления нужно было шесть раз подтянуться. Я, наивный, подтянулся десять. Думал, что обеспечил себе тылы на ближайшие пять лет. Глупец.
Кроссы, зарядки, а по вечерам мы с пацанами «шли в железо». Жим стоя, жим лёжа, присед. Это был наш добровольный ад, от которого почему-то не росло пузо, а росли бицепсы, трицепсы и прочие дельты. Брусья мне не давались, гады. Я на них болтался, как портянка на ветру, вызывая уныние у преподавателей и смешки у однокурсников. Но перекладина... Перекладина стала моей музой.
Сначала я покорил подъём переворотом. Потом, когда ребята ещё мучительно раскачивались, чтобы сделать «склёпку», я уже делал её чисто. Тело становилось послушным. И вот однажды, собрав волю в кулак, я с места, без раскачки, а потом еще не раз ,сделал выход силой на две. Тишина в спортзале была мне наградой.
Особенно мы с Валеркой Казущиком прогрессировали. Валерка был мужик конкретный, белорусский. Мы с ним как с цепи сорвались. Бицепс рос, грудь наливалась, форма прела по швам. Мы ходили по училищу, как два молодых бога, и ловили на себе восхищённые взгляды курса. Казалось, ещё чуть-чуть — и я поступлю в цирк, в турниковую труппу.
И тут случилось оно. Роковой мах.
Занятие как занятие. Я решил блеснуть, сделать большой мах вперёд и соскочить с поворотом. Делаю мах назад, чтобы набрать амплитуду, и тут... Рывок, пустота. Страхующий, которому в штабе положено ловить курсантов, видимо, увидел в этот момент НЛО или просто вспомнил, что не выключил утюг. Руки я не разжал, но законов гравитации не отменишь. Я рухнул плашмя, грудью, со всего маха на бетонный пол. Грохот стоял такой, будто с крыши сбросили рояль.
Встаю. В глазах искры, в груди свист. Смотрю на правую руку и понимаю, что это не рука, а какая-то инсталляция современного искусства. Кисть болталась возле запястья, сложившись почти пополам под неестественным углом.
Странное дело — боли не было. Вообще. Только дикая, всепоглощающая обида. На себя, идиота. Ну зачем? Ну кого ты хотел удивить? Восемь раз подтянулся бы и пошёл чай пить.
Начальник курса, капитан Ефимович, которого мы боялись как огня, взглянул на мою руку, крякнул, но без паники. Быстро нашёл сопровождающего и отправил в медсанчасть. В медсанчасти посмотрели, поняли, что дело табак, и погрузили меня в «буханку». Повезли в военную поликлинику при ВМА, в самую, можно сказать, кузницу кадров.
Там была какая-то молоденькая девушка-врач, похожая на выпускницу медучилища. Она наложила мне лангетку. Смотрелась она так, будто её слепили из мокрой газеты и для надёжности присыпали мукой. Мы поехали обратно.
В училище меня сразу заперли к начмеду Вешутову. Это был мужик старый, военный, матёрый. Он глянул на мой «гипс», и училище содрогнулось от его речи. Вешутов ругал ту девушку, её родителей, её образование и всю систему здравоохранения такими словами, что даже видавшие виды курсанты навытяжку покраснели.
— Это не гипс, это насмешка! — ревел Вешутов. — С такой лангеткой он и здоровой рукой перестанет шевелить! В госпиталь его! Живо!
И меня снова погрузили в «буханку».
В госпитале уже работали настоящие мастера. Бородатые мужики в замызганных халатах. Они наложили мне ГИПС. Именно большими буквами. Это был не просто гипс. Это была броня. Танковая. Я думал, что такая рука должна весить килограммов десять, и ходить с ней можно только используя тележку. Там всем гипсам гипс!
Две недели я ходил с этой чугунной чушкой. Спал на спине, как покойник. Писал левой, ел левой. За это время весь мой турниковый запал куда-то улетучился.
Когда гипс сняли, рука была белая, худая и слабая. Я снова вышел на перекладину. Подтянулся раза три, почувствовал напряжение в запястье и вспомнил тот миг полёта, перешедший в жесткую посадку. И как-то сразу расхотелось быть воздушным гимнастом.
С тех пор я подтягиваюсь ровно столько, сколько требует норматив. Шесть раз. Как при поступлении. И ни разу больше. Золотое правило: не лезь за медалью, если под тобой бетон, а страхующий смотрит в окно.