Как уже говорила вам в одной из статей, есть у нас родственники, которые живут в Тегеране. Ну ни в какую они не соглашались от туда уезжать, им нравится Иран, нравится климат, нравится все. Люди в возрасте не любят менять уклад жизни, не хотят менять место жительства. То что происходит сейчас, все ужасно. Ну почему они не остались в Канаде. Кое-как нам удалось дозвониться до соседей и узнать, что у них все порядке, если конечно, так можно сказать сейчас. Главное живы.
Часть 1. Черная дыра на карте
Экран телефона бесполезен уже третьи сутки. Мессенджеры показывают «вечное подключение», а международные гудки уходят в пустоту, словно натыкаются на невидимую стену. Там, где должны быть голоса родных, — только тишина. Иран снова превратился в черную дыру для внешнего мира.
Мы успели поймать короткий промежуток, когда связь прорвалась рывком — дыханием астматика, которое то пропадает, то возникает на минуту. Дозвонились не им, а знакомым из соседнего квартала. И услышали то, что сейчас звучит как райская весть: «В их районе тихо. Спокойно. Ни обстрелов, ни взрывов».
Знаете, это дико — называть слово «спокойно» применительно к стране, где закрыто небо, перекрыты трассы, а власть ввела тотальный интернет-блэкаут, чтобы скрыть масштаб происходящего. Но сейчас для нас это главное слово.
Оказывается, они знали заранее. Им кто-то шепнул, или сработало древнее чувство опасности, которое притупилось у нас в сытой Европе, — они закупили продукты. Крупы, вода, консервы. Их кладовка теперь напоминает склад выживальщиков, но именно этот «Ноев ковчег» из банок тушенки и риса позволяет мне сейчас спать чуть спокойнее.
Их район — тихая гавань посреди шторма. Но это ловушка. Золотая клетка с видом на запертые ворота. Аэропорт Хомейни закрыт наглухо, словно его никогда и не существовало. Дороги на север и запад перерезаны бетонными блоками и военными пикапами. Они не могут уехать.
Часть 2. История, застывшая в генах
Глядя на карту, где красным маркером отмечен Тегеран, я вдруг понимаю: то, что происходит сейчас, — не случайность. Это ритм истории, который бьется в венах этой древней земли.
Иран — страна, которая почти всю свою современную историю прожила в протестах и потрясениях. От табачных протестов XIX века до Конституционной революции 1905–1911 годов, от Исламской революции 1978–1979 до Зеленого движения 2009-го и демонстраций за права женщин в 2022-м. Эта длинная цепочка событий — не исключение, а один из основополагающих элементов политической жизни Персии.
Мои родственники живут в Тегеране, городе, который помнит, как в 1941 году англо-советские войска оккупировали страну, поделив ее на сферы влияния. Помнит, как в 1953-м ЦРУ свергло премьер-министра Мосаддыка. Помнит триумфальные кадры возвращения аятоллы Хомейни из парижского изгнания в 1979-м.
Тогда, почти полвека назад, протесты тоже начинались с базара. Торговцы Тегеранского Большого базара первыми закрыли лавки в знак протеста против шаха. Сегодня история сделала виток: нынешние волнения, начавшиеся 28 декабря 2025 года, снова стартовали с Гранд-Базара — против инфляции, обвала риала и экономического коллапса.
Только тогда протестующих объединяла фигура аятоллы Хомейни — харизматичного лидера, за которым стояли мечети, религиозные сети и единая идеология. Сегодня такого лидера нет. Есть сын свергнутого шаха Реза Пехлеви, который уже 46 лет не был на родине и пытается руководить протестом из США. Есть разрозненные группы молодежи, которые выходят с лозунгами против режима, но без единой программы.
Иран снова качнуло на исторических качелях. В XX веке страна уже переживала такие циклы: от вестернизации при шахе Реза Пехлеви, когда женщин заставляли снимать хиджаб, до исламской революции, когда за небрежное ношение платка начали пороть и штрафовать.
Часть 3. Парадокс иранской души
В этой стране вообще все построено на контрастах. В 1970-е Иран соперничал с Японией по темпам экономического роста, а сегодня риал обесценился настолько, что люди не могут купить хлеб. При шахе страна дружила с США, и это вызывало ненависть традиционалистов. После революции дружбу сменила вражда, но санкции задушили экономику.
Мне всегда казалось удивительным, как иранцы умудряются сохранять чувство собственного достоинства в этом аду.
Потом я прочитала у иранского писателя Джалала Аль-э-Ахмада: «Зависимость от Запада подобна вредителям на пшеничных полях. Они заражают пшеницу изнутри — зерно выглядит целым, но внутри оно уже мертво».
Иранцы тысячелетиями жили с ощущением собственной цивилизационной миссии. Еще Кир Великий носил титул царя царей, когда крошечный Израиль только начинал свою историю. И когда сегодня на улицах Тегерана звучат лозунги против режима, это не просто протест против дороговизны. Это крик идентичности, раздавленной между древней гордостью и сегодняшним унижением.
Часть 4. Тихая гавань
Мои родственники живут в северном Тегеране — там, где воздух чище, а дома современнее. Район, где относительно спокойно, потому что туда просто не дошли протестующие или потому что там живут те самые 20–30 процентов населения, которые все еще лояльны режиму? Я не знаю.
Знаю только, что когда знакомый на том конце провода сказал: «У них тихо», — я выдохнула.
Но тишина эта обманчива. В стране, где отключен не только интернет, но и телефонная связь — такого не было даже в 2022-м, — тишина означает, что власть готовится к чему-то серьезному. В 2019 году неделя отключенного интернета стоила Ирану 1% ВВП. Сейчас отключено все.
По неподтвержденным данным, число погибших с конца декабря перевалило за несколько сотен, задержанных — за 10 тысяч. Протестующие жгут полицейские участки, нападают на патрули голыми руками, потому что у них нет оружия. Им нечего терять, кроме надежды вырваться из этого круга.
Часть 5. Дорога через Турцию
Теперь у нас новая карта. Не военная, а автомобильная. Мы смотрим трассу через Турцию: Тегеран — Тебриз — Базарган — граница. Смотрим километры и блокпосты. Прикидываем, сколько бензина нужно, чтобы пересечь страну, если дороги вдруг откроются.
Там, в Иране, сейчас решается судьба не только моих родных, но и всего региона. Если режим падет — а эксперты спорят, возможна ли «революция 2.0», — Иран ждет либо хаос, либо жесткая реакция силовиков. Корпус стражей исламской революции контролирует 20% экономики и не собирается сдаваться. Армия пока едина, и это главное отличие от 1979-го, когда войска шаха перешли на сторону восставших.
Но моих родных сейчас волнует не геополитика. Их волнует, откроют ли завтра дороги и сможет ли старая Toyota выехать на трассу E80, ведущую к турецкой границе.
Мы ждем. Смотрим на карту. Молимся, чтобы тишина в их районе не взорвалась грохотом и чтобы бетонные блоки убрали раньше, чем закончатся продукты.
Эпилог. Время надежды
Иранская революция 1979 года победила не потому, что все ненавидели шаха, а потому что институты раскололись, а народ объединился вокруг одной фигуры и одной идеи. Сегодняшний Иран расколот иначе: между бедными и богатыми, между религиозными и светскими, между теми, кто помнит войну с Ираком, и теми, кто родился уже при санкциях.
Мои родственники не хотят революции. Они хотят мира. Хотят, чтобы интернет заработал, чтобы можно было позвонить и сказать: «Мы в порядке, выезжаем».
Они хотят просто уехать. Через Турцию, через горы, через границу — туда, где нет черных дыр, а есть просто жизнь.
Остается лишь надеяться. Надеяться, что древняя персидская мудрость, учившая выживать тысячелетиями, подскажет им правильный путь. И что скоро все это безобразие закончится — так же внезапно, как и началось.