В ее больничной пижаме, которую она так и не успела спрятать, лежал скальпель и конверт с американскими долларами. Если охрана поймает ее в коридоре в таком виде, это неминуемый конец. Ее просто забьют до смерти в карцере, а Столяров скажет, что это она украла деньги. Они посмотрели друг на друга. Палач и его жертва.
В эту секунду они поняли одну простую парадоксальную вещь. Сейчас перед лицом безжалостной государственной машины в лице КГБ они нужны друг другу живыми. Если чекисты уничтожат Столярова сегодня, Валя никогда не получит свои документы о выписке. Она навсегда останется в этой психиатрической тюрьме без шанса на свободу, ведь новый главврач просто спишет ее в архив как безнадежную. А Столярову нужна была Валя, чтобы спрятать улики, потому что сам он не мог даже встать с кресла от невыносимой боли.
— Слушай меня и слушай внимательно, — прошипела Валя, бросившись к столу. Ее голос был твердым, как сталь. В ней не осталось ни капли страха, только чистый, звериный инстинкт выживания. — Если они увидят тебя в таком виде, нам обоим конец. Вставай.
Она схватила его за здоровое плечо и с невероятной для её истощённого тела силой потянула вверх. Столяров взвыл. Его лицо исказила гримаса невыносимой муки, но страх перед расстрельной командой оказался сильнее. Он с трудом поднялся, опираясь на край дубового стола.
— Там. В шкафу. Запасные брюки, — прохрипел он, указывая дрожащим пальцем на гардероб в углу кабинета.
Валя метнулась к шкафу, выхватила чистые серые брюки и швырнула их ему.
— Переодевайся, быстро, прямо поверх бинтов и застегни халат на все пуговицы, чтобы не было видно, как ты дышишь.
Пока Столяров, стиснув зубы до крови на губах, натягивал брюки на свои изувеченные ноги, Валя схватила ту самую вонючую тряпку из технического ведра, которую она оставила в углу ещё вечером. Она щедро плеснула на неё чистый медицинский спирт из бутыли, стоявшей на стеклянном столике, и упала на колени перед персидским ковром. Она начала остервенело с безумной скоростью затирать бурое пятно.
— Они идут по коридору! — снова истерично крикнул дежурный врач из-за двери.
Послышался глухой топот множества ног. Валя схватила свои больничные штаны, в которые был завёрнут скальпель и конверт с долларами.
— Куда спрятать? Сейф будут обыскивать. Шкаф откроют первым делом. За окно не выбросить, там решётки.
Её взгляд упал на массивный металлический автоклав для стерилизации инструментов, стоявший в процедурной смежной комнаты. Она бросилась туда, распахнула тяжёлую чугунную крышку, швырнула свёрток внутрь, на дно и закрутила вентиль герметизации.
Внешне автоклав выглядел просто как выключенный медицинский прибор. Она успела вернуться в кабинет за секунду до того, как в замке повернулся ключ. У дежурного врача был запасной комплект. Дверь распахнулась настежь. В кабинет уверенным тяжёлым шагом вошли трое мужчин в строгих серых костюмах. За ними маячило бледное перепуганное лицо дежурного психиатра.
От вошедших веяло тем самым специфическим холодом безграничной власти, перед которым меркла даже жестокость Столярова. Старший группы, мужчина с холодными колючими глазами и сединой на висках, обвел кабинет цепким взглядом. Он мгновенно отметил и расплесканный коньяк, и тяжелый запах алкоголя в перемешку со спиртом, и сгорбленную фигуру Валентины, которая снова рухнула на колени с тряпкой в руках, принявшись ритмично раскачиваться и пускать слюну, идеально имитируя острый приступ шизофрении.
Но главное внимание чекиста было приковано к главному врачу. Столяров сидел в своем кресле. Его лицо было цвета свежевыпавшего снега, на лбу блестели крупные капли пота, а руки, лежащие на зеленом сукне стола, заметно дрожали. Он прилагал титанические усилия, чтобы не застонать от боли, которая огнем жгла перебинтованный пах под чистыми брюками.
— Гражданин Столяров? — Голос следователя КГБ был тихим, но от этого еще более пугающим. — Майор Госбезопасности Игнатов, у нас есть предписание на обыск вашего кабинета и вскрытие личного сейфа. Поступила оперативная информация о хранении незадекларированной иностранной валюты.
Столяров сглотнул. Его горло пересохло. Если бы Валя не забрала конверт 15 минут назад, сейчас на его запястьях уже щелкнули бы наручники.
— Товарищ майор, — голос Столярова предательски дрогнул, но он быстро взял себя в руки, вспомнив легенду, которую мысленно повторял последние минуты. — Я готов оказать любое содействие следствию. Прошу прощения за мой вид, у меня ночью случился тяжелейший приступ прободной язвы. Я выпил коньяка, чтобы хоть как-то заглушить боль до утра. Случайно выронил бокал.
Следователь Игнатов недоверчиво прищурился. Он медленно подошёл к столу, посмотрел на пятно на ковре, от которого разило алкоголем.
— Язва, значит, — усмехнулся чекист. — Что ж, сочувствую. Ключи от сейфа на стол.
Столяров дрожащей рукой подвинул связку ключей. Один из оперативников немедленно подошел к вмонтированному в стену железному ящику, открыл его и принялся методично выкладывать содержимое на стол. Папки с историями болезней, учетные журналы препаратов группы А, старые печати и никаких долларов. Никакого конверта.
Игнатов нахмурился. Оперативная информация была стопроцентной. Завхоз клялся на допросе, что передал валюту Столярову лично в руки два дня назад. Следователь начал ходить по кабинету. Он осмотрел шкаф, пролистал книги на полках, заглянул за тяжелые бархатные шторы. Валя, ползая по полу с грязной тряпкой, физически чувствовала на себе его тяжелый сканирующий взгляд. Она мычала и терла линолеум, молясь про себя, чтобы оперативники не решили заглянуть в смежную процедурную и проверить автоклав.
— А это кто такая? Почему посторонняя в административном крыле в ночное время? — Игнатов внезапно остановился прямо над Валентиной. Носок его начищенного ботинка уперся в ее колено. Столяров, превозмогая адскую боль, попытался улыбнуться.
— Это… это пациентка из третьего блока. Черепанова. Тяжелая форма вялотекущей шизофрении. Полная деградация личности. Мы используем ее как уборщицу в рамках трудотерапии. Она абсолютно безопасна и ничего не соображает, товарищ майор. Обычный рабочий контингент.
Игнатов, долго не мигая, смотрел на сгорбленную жалкую фигуру в застиранной рубашке.
Затем он медленно наклонился. Его крепкая рука в кожаной перчатке легла на подбородок Вали и грубо с силой подняла ее лицо вверх. Валя заставила свои глаза расфокусироваться. Она смотрела сквозь следователя пустым, остекленевшим взглядом сумасшедшей, пуская тонкую струйку слюны по подбородку.
Её актёрская игра, отточенная месяцами пыток, была безупречной. Но вдруг лицо майора Игнатова изменилось. Его брови поползли вверх, а в глазах мелькнуло узнавание. Он отпустил подбородок Вали, выпрямился и медленно, очень медленно повернулся к бледному, как смерть Столярову.
— Черепанова, говорите? — Голос следователя стал похож на отрезок ломающегося льда. — Валентина Николаевна Черепанова, студентка филологического факультета, задержанная в сентябре 1972 года за распространение антисоветской литературы.
Столяров нервно кивнул, не понимая, куда клонит чекист. Игнатов сунул руку во внутренний карман своего пиджака и достал оттуда сложенную вдвое официальную бумагу с красной печатью прокуратуры.
— Какое интересное совпадение, гражданин Столяров, — зловеще произнёс следователь, разворачивая документ. — Дело в том, что три дня назад мы арестовали человека, который написал на неё донос. Выяснилось, что он оклеветал гражданку Черепанову из личной мести. Дело полностью сфабриковано.
Вчера вечером прокурор области подписал постановление о ее немедленной реабилитации и освобождении из-под принудительного лечения.
— Я должен был забрать ее сегодня утром. — В кабинете повисла мертвая звенящая тишина. Столяров почувствовал, как остатки крови отливают от его лица. — И что же я вижу?
Игнатов повысил голос, и в нем зазвучал металл.
— Абсолютно здоровая, по нашим данным, комсомолка, за полгода в вашей клинике превратилась в пускающее слюни животное, моющее полы в вашем кабинете ночью. Что вы с ней сделали, Столяров? — Ситуация вышла из-под контроля с катастрофической скоростью. Следователь КГБ, не найдя долларов, нашел кое-что похуже. Доказательство того, что главный врач умышленно уничтожал здоровую советскую гражданку, которая теперь официально признана невиновной.
Но самое страшное должно было произойти через секунду. Игнатов, кипя от праведного чекистского гнева, сделал шаг к Вале, чтобы поднять её с колен. И в этот момент его взгляд упал на край персидского ковра. Из-под того места, где Валя яростно тёрла пятно тряпкой, выглядывал крошечный, едва заметный в полумраке блестящий предмет. Тот самый предмет, который выпал из кармана Вали, когда она прятала скальпель в пижаму. Следователь хмурился, наклонился и поднял его двумя пальцами.
Это был металлический колпачок от одноразового медицинского шприца. На его внутренних стенках отчётливо виднелись свежие, не успевшие засохнуть капли прозрачной жидкости. Капли мощнейшего миорелаксанта — дитилина, ампулы, с которым Столяров обязан был хранить в сейфе и применение которого в эту ночь не было зафиксировано ни в одном журнале.
Игнатов медленно перевел тяжелый взгляд с колпачка на бледного Столярова, а затем на безумную Валю.
Майор Госбезопасности Игнатов двумя пальцами крутил маленький пластиковый колпачок. В свете зеленой настольной лампы на его внутренних стенках отчетливо поблескивали микроскопические капли влаги.
Для простого обывателя это был бы просто кусок мусора. Но в кабинете находился не рядовой участковый. Перед нами стоял опытный, прожжённый следователь Комитета государственной безопасности, чей мозг уже начал выстраивать смертоносную логическую цепочку.
Одноразовый пластиковый шприц в 1973 году? Для рядовой городской лечебницы это была абсолютная недостижимая фантастика. Везде, от фельдшерских пунктов до столичных клиник, безраздельно царствовали многоразовые стеклянные шприцы с толстенными иглами, которые медсестры часами вываривали в электрических стерилизаторах.
Импортный одноразовый пластик в те годы был доступен только в высшей кремлевской номенклатуре. Ну или покупался на черном рынке у фарцовщиков за ту самую незаконную иностранную валюту. И появление такой улики на ковре провинциального главврача кричало громче любой милицейской сирены.
Игнатов медленно поднял свой тяжелый, немигающий взгляд на Столярова. Главный врач сидел в кресле, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники. Под его чистыми серыми брюками, прямо сквозь наспех наложенные бинты, пульсировала адская невыносимая боль от свежей хирургической раны. Каждая секунда промедления грозила тем, что кровь проступит сквозь ткань, и тогда легенда о прободной язве рухнет окончательно.
— Значит, язва, говорите? — Голос майора Игнатова стал тихим, вкрадчивым, похожим на шелест змеи перед броском. Он поднес колпачок к самому лицу Столярова. — А это что, Никита Сергеевич, новейшее импортное средство от боли в желудке? Или, может быть, это следы того самого дитилина, ампулы, с которым вы так удачно успели спрятать из сейфа до нашего прихода?
Следователь КГБ резко повернулся к Валентине, которая продолжала стоять на четвереньках, раскачиваясь и пуская слюну на свой воротник.
— Оперативная информация не врет, — чеканил Игнатов, шагая по кабинету. — Вы занимались незаконными валютными операциями, покупали на черном рынке дефицитные импортные препараты.
— А на ком вы их испытывали? На здоровых людях, которых прокуратура признала невиновными? Вы решили устроить здесь свой личный полигон, Столяров? Вы накачали эту девушку миорелаксантами прямо перед нашим приходом, чтобы она не смогла дать показания комиссии? — Логика чекиста была железобетонной, страшной, но в корне неверной. Игнатов сложил пазл, но картинка получилась другой. Он решил, что Столяров — валютчик и садист, пытавший пациентку.
Он даже не мог представить, в страшном сне не мог вообразить, что эта хрупкая, безумная девчонка на полу 15 минут назад профессионально оскопила всесильного хозяина клиники хирургическим скальпелем. Столяров судорожно сглотнул. Его горло пересохло, словно набитое песком.
Если он сейчас скажет правду, что это Валя сделала ему укол и искалечила его, Игнатов немедленно прикажет обыскать клинику до последнего винтика. Они найдут скальпель, найдут доллары, и тогда расстрельная статья 88 станет для него суровой реальностью. Столяров, корчась от боли в паху, понял, что оказался в заложниках у собственной жертвы. Он должен выгораживать Валю, чтобы спасти свою шкуру.
— Товарищ майор, это… это ошибка, – прохрипел врач, покрываясь крупными каплями холодного пота. — Это колпачок от витаминов. Мне привезли их из Москвы, по линии министерства.
Игнатов брезгливо усмехнулся.
— Витамины? Хорошо. Товарищи оперативники, — скомандовал он двум крепким мужчинам в серых костюмах, застывшим у дверей, — начинаем полный детальный обыск. Простучать стены, вскрыть плинтусы. Осмотреть каждый шкафчик. И начнем, пожалуй, вон с того смежного помещения. Что там у вас, доктор?
— Процедурная? — Сердце Валентины, казалось, остановилось, а затем сорвалось в бешеный оглушительный галоп. Процедурная. Именно там, в тяжёлом чугунном автоклаве, лежал скомканный халат, хирургический скальпель и пухлый конверт с американской валютой.
Если оперативники откроют вентиль автоклава, это конец. Конец её надежды на свободу. Конец её блестящему плану. Конец её жизни. Действовать нужно было немедленно. С инстинктом загнанного зверя Валя поняла, чтобы спасти тайник, нужно переключить всё внимание на себя. Причём сделать это так грубо и шокирующе, чтобы у чекистов не осталось времени на методичный обыск.
И тогда студентка-отличница устроила спектакль, достойный премии «Оскар». Она резко перестала раскачиваться. Издав низкий, утробный, нечеловеческий вой, от которого у дежурного психиатра в дверях волосы встали дыбом, Валя вскочила с колен.
С невероятной истерической силой она метнулась не к дверям, а прямо к массивному стеклянному шкафу, стоявшему в углу кабинета. Она схватила тяжелую металлическую стойку для капельниц и с размаху, с диким криком обрушила ее на стеклянные дверцы. Раздался оглушительный звон. Осколки тяжелого стекла водопадом брызнули на пол.
Валя не остановилась. Она начала крушить полки, сбрасывая на пол стеклянные банки с препаратами, пузырьки с едким йодом, бутылки со спиртом. Кабинет мгновенно наполнился удушливой смесью медикаментозных запахов.
— Держите ее! — рявкнул Игнатов, отшатываясь от летящих осколков.
Двое оперативников КГБ, люди, тренированные обезвреживать вооруженных шпионов, бросились к хрупкой девушке. Но психиатрия знает такое понятие, как ретардантная сила. Когда в состоянии острого психоза человек не чувствует боль и обретает мощь, неподвластную разуму. Валя билась насмерть. Она извивалась, кусалась, царапала лица чекистам. Она специально оттесняла их к центру комнаты, как можно дальше от заветной двери в процедурную.
Они возились втроем на полу, прямо на том самом персидском ковре, залитом коньяком и кровью Столярова. Наконец, один из оперативников умудрился провести жесткий болевой прием, заломив Вале руки за спину.
Девушка захрипела, обмякла, но продолжала бешено вращать глазами и мычать, пуская пену изо рта.
— Товарищ майор, что с ней делать? – тяжело дыша крикнул оперативник, удерживая вырывающуюся пациентку.
Игнатов, бледный от ярости, вытер пот со лба. Ситуация выходила из-под контроля. Перед ним была официально реабилитированная гражданка, у которой на глазах комиссии случился тяжелейший срыв. Если с ней что-то случится во время обыска, прокурор области спустит с него шкуру.
— Уберите ее отсюда, — скомандовал следователь. — В изолятор. И чтобы ни одного синяка больше. Вызовите дежурную сестру. Пусть вколют ей успокоительное.
— А мы продолжим здесь. — Валю, все еще мучающую и бьющуюся в конвульсиях, подхватили подмышки и потащили в коридор. Пронося ее мимо кресла Столярова, их взгляды встретились на какую-то долю секунды. В глазах Вали не было безумия. Там был холодный приказ: «Молчи, иначе мы оба трупы».
Дверь за оперативниками и Валентиной захлопнулась. В разгромленном кабинете среди битого стекла, луж спирта и растерзанных бумаг остались только двое — майор Игнатов и Никита Столяров. Следователь медленно, хрустя стеклом под подошвами, подошел к столу. Его дыхание выровнялось. Глаза снова стали холодными и расчетливыми.
Обыск был сорван, но профессиональное чутье кричало ему, что здесь кроется тайна куда страшнее, чем просто несколько американских банкнот. И тут взгляд Игнатова опустился ниже стола. Во время потасовки с Валентиной Столяров невольно дернулся в кресле, пытаясь уклониться от летящего стекла. Растревоженная свежая рана в паху дала о себе знать с новой силой. Бинты, наспех наложенные Валей, не выдержали.
Сквозь светло-серую ткань запасных брюк главврача, прямо на уровне бедра, начало стремительно расползаться темное багровое пятно. Игнатов остановился. В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как капает спирт с разбитой полки.
— Надо же! — тихо произнес чекист, не отрывая взгляда от окровавленных брюк. — Какая интересная у вас язва желудка, Никита Сергеевич. Кровоточит почему-то прямо в штаны.
Столяров закрыл глаза. Боль была парализующей, но страх перед разоблачением был ещё сильнее.
Он понимал, что сейчас майор отдаст приказ медикам раздеть его для осмотра. И тогда правда его кастрации всплывет наружу. А вместе с ней вопросы. Кто это сделал? Где инструмент? Почему он покрывает пациентку? Это приведет к автоклаву, деньгам и неминуемому расстрелу.
— Это… это пациентка. — Дрожащим, срывающимся голосом выдавил Столяров. Он должен был направить следствие по ложному следу, уводя его от своей позорной тайны и валюты. — Когда у неё начался приступ, она схватила осколок стекла со стола и пырнула меня в бедро, задела вену.
— Я успел перетянуть ногу жгутом и переодеться до вашего прихода, чтобы не пугать комиссию. — Это была отчаянная жалкая ложь, но в условиях хаоса она могла сработать.
Игнатов долго смотрел на бледного, покрытого испариной врача. Затем он медленно кивнул.
— Осколок стекла, говорите? Прямо в бедро. Какая поразительная жестокость.
— Что ж, доктор, если это стекло, то рану нужно немедленно обработать, пока не начался сепсис.
Следователь повернулся спиной к Столярову и уверенно зашагал к двери смежной комнаты, к той самой двери, за которой стоял автоклав.
— Я сейчас возьму аптечку в процедурной, и мы посмотрим на вашу венозную рану, Никита Сергеевич. Заодно и помещение осмотрю, раз уж мои орлы увлеклись санитарной работой.
Рука в кожаной перчатке легла на ручку двери процедурной. Ещё один шаг, один поворот вентиля на чугунном баке, и жизни обоих участников этой жуткой драмы оборвутся. Столяров понял — это конец. Он не мог допустить, чтобы чекист вошёл туда. В его воспалённом и истерзанном болью мозгу созрело единственное, чудовищное по своей сути решение, которое могло остановить майора КГБ. Он должен был бросить Игнатову кость.
Кость настолько жирную и опасную, чтобы тот мгновенно забыл и про обыск процедурной, и про окровавленные брюки. Но что мог сказать загнанный в угол палач следователю Всесильного комитета, чтобы заставить того остановиться на пороге разоблачения? Какую страшную государственную тайну или компромат пришлось достать Столярову из рукава, чтобы купить себе ещё немного времени в этой изощрённой игре на выживание?
Рука в кожаной перчатке легла на холодную металлическую ручку двери процедурной. Майор КГБ Игнатов уже начал нажимать на защёлку. Ещё доля секунды. Ещё одно усилие, и тяжёлая дверь откроется, обнажив чугунное чрево автоклава, где лежал смертный приговор для них обоих. И тогда Столяров, превозмогая пульсирующую, сводящую с ума боль в изувеченном паху, произнёс фразу, которая заставила чекиста замереть на месте.
— Там нет аптечки, товарищ майор. Но там, на дне моего портфеля, который ваши орлы еще не успели вывернуть наизнанку, лежит ключ. Ключ от банковской ячейки на главпочтамте, оформленный на подставное лицо. И то, что в ней лежит, стоит в тысячу раз дороже, чем несколько жалких американских бумажек, которые вы так усердно ищете.
Игнатов остановился. Его рука медленно опустилась от дверной ручки. Следователь обернулся. Его колючий, пронизывающий взгляд вонзился в бледное, покрытое испариной лицо главного врача. Чекист, как хищник, почуял запах настоящей крупной добычи. Валюта – это банальная уголовщина, орден на грудь и пара строчек в личном деле. Но то, о чем говорил Столяров, сулило совершенно иные перспективы.
Всё дело в том, как была устроена система власти в те годы. За внешним фасадом абсолютного благополучия, за бодрыми рапортами на съездах партии скрывался совершенно другой мир. Мир номенклатуры, закрытых распределителей, спецпайков и страшных, тщательно оберегаемых тайн. Партийная элита тоже болела. Их дети тоже сходили с ума, спивались, подсаживались на морфий.
Но лечиться в обычных больницах им было нельзя. Это пятно на репутации, крах карьеры, исключение из партии. И куда они шли? Правильно, к таким вот проверенным циничным врачам, которые умели держать язык за зубами.
— Я слушаю вас, Никита Сергеевич, — тихо произнёс Игнатов, возвращаясь к столу. — И советую тщательно подбирать слова. Моё терпение не безгранично, а ваша рана, судя по всему, требует немедленного вмешательства.
Столяров сглотнул вязкую слюну. Он играл ва-банк. Он отдавал самое ценное, что у него было. Дело всей его жизни. Его страховой полис — лишь бы увести чекиста от автоклава и скрыть свой позор.
— Вы умный человек, майор. Вы понимаете, что я не просто лечил сумасшедших диссидентов. — Хрипло начал Столяров, кривясь от нового спазма боли. — Ко мне привозили тех, чьи фамилии нельзя было записывать в официальные журналы. Золотую молодежь Свердловска. Жен и любовниц высоких партийных функционеров. Тех, кто в пьяном угаре сбивал людей насмерть, а потом прятался здесь под вымышленными именами, пока их отцы закрывали уголовные дела, тех, кто страдал клептоманией, тяжелейшими психопатиями и наркоманией, но при этом продолжал сидеть в президиумах.
Игнатов подошел вплотную к столу, оперся на него двумя руками и навис над врачом. Его глаза загорелись недобрым, алчным огнем.
— И вы, конечно же, вели свой собственный альтернативный архив, — констатировал чекист. — Это был даже не вопрос. Досье. С подробным описанием диагнозов, дат поступления, реальных имен и, самое главное, сумм, которые были уплачены за молчание и подделку экспертиз.
Столяров дышал тяжело, с присвистом.
— Там компромат на первого секретаря горкома, на начальника областной милиции, на двух членов горисполкома. Если эта тетрадь попадет в ваши руки, Игнатов, вы через полгода переведетесь в Москву на генеральскую должность. Вы будете держать за горло всю верхушку области.
В кабинете повисла звенящая тишина. Было слышно лишь, как капли коньяка с разбитого стола падают на испорченный персидский ковёр. Игнатов взвешивал риски. Если он найдёт валюту, он просто выполнит свою работу. Если он получит этот архив, он станет серым кардиналом целого региона. Жадность и карьерные амбиции. Вот две слабости, которые всегда ломали даже самых преданных системе цепных псов.
— Где ключ? – коротко бросил майор. Столяров дрожащей рукой указал на черный кожаный портфель, валявшийся возле дивана. Игнатов метнулся к нему, расстегнул блестящие замки и выпотрошил содержимое прямо на пол. Среди медицинских справочников и бланков действительно лежал маленький плоский ключик с выбитым на нем номером банковской ячейки. Майор спрятал его во внутренний карман пиджака.
— Вы понимаете, Столяров, что если в этой ячейке лежат старые газеты, я лично выбью из вас показания в подвалах управления, – процедил Игнатов.
— Я жить хочу, майор, больше всего на свете, – совершенно искренне прошептал врач, чья жизнь сейчас висела на волоске, причем совсем не из-за КГБ. — Уведите своих людей, оставьте меня в покое. Мне нужно вызвать хирурга, которому я доверяю, иначе я истеку кровью.
Игнатов несколько секунд смотрел на окровавленные брюки главврача. Затем он резко развернулся, хрустя битым стеклом, и направился к выходу.
— Обыск окончен! — рявкнул он в коридор своим оперативникам. — Объект чист. Сворачиваемся!
Дверь за чекистами захлопнулась. Шаги стихли на лестнице. Столяров остался один в разгромленном кабинете.
Он откинул голову на спинку кресла и издал протяжный жалкий стон, похожий на скулёж побитой собаки. Он потерял свои сбережения, потерял свой тайный архив, потерял своё мужское достоинство. Но он сохранил свою тайну. Он выжил. Теперь ему предстояло выполнить свою часть сделки с Валентиной, иначе она уничтожит его окончательно.
В это же самое время, в другом конце больницы, в холодном сыром карцере, куда не проникал дневной свет, разворачивалась своя драма. Валентину швырнули на бетонный пол, следом вошла та самая массивная ночная медсестра Зинаида, держа в руке наготове стеклянный шприц с толстой иглой, наполненный мутноватой жидкостью, аминазином. Лошадиная доза, чтобы вырубить буйную пациентку на двое суток.
Валя лежала на боку, тяжело дыша. Ее руки были в ссадинах отбитого стекла, пижама разорвана. Она знала, если ей сейчас вколют этот препарат, она провалится в медикаментозную кому, а когда очнется, будет слишком поздно. Конверт и скальпель в автоклаве найдет дневная смена санитарок, которые придут стерилизовать инструменты. План рухнет за шаг до финала. Зинаида грубо перевернула ее на живот и задрала край пижамы.
— Допрыгалась, политическая? – злобно прошипела медсестра. — Сейчас мы тебя успокоим. Будешь спать, как убитая.
Продолжение следует