Зинаида презрительно сплюнула.
— Тфу, блаженная! Совсем Столяров девку залечил. Одни рефлексы остались, — проворчала медсестра. Она пнула Валю носком тяжелого казенного ботинка в бедро, но не сильно, скорее по привычке. — Заканчивай тут и марш на койку. Скоро санитар пойдет проверять.
Медсестра тяжело зашагала дальше по коридору, скрывшись за дверями ординаторской. Валя выждала минуту, пока стихнут шаги, медленно поднялась и, прихрамывая от удара, скользнула обратно в кабинет главного врача. Никита Столяров по-прежнему спал богатырским сном в своем кресле, запрокинув голову. Его ровный храп казался Вале самой прекрасной музыкой на свете. Она бесшумно подошла к дубовому столу и аккуратно, стараясь не задеть другие ключи на связке, вернула маленький ключик от процедурной на место. Дело было сделано. Орудия возмездия находились у нее. Спустя 10 минут в кабинет заглянул заспанный санитар. Увидев спящего начальника, он не стал его будить, а просто схватил Валю за локоть и грубо потащил по коридорам обратно в закрытое отделение.
Оказавшись в своей одиночной палате, под тусклым светом забранной решеткой лампы, Валя первым делом спрятала свои сокровища. В углу, за батареей отопления, где от сырости отходила штукатурка, она давно выковыряла небольшое углубление. Туда, завернутой в лоскут чистой марли, легли две ампулы прозрачной жидкости и сверкающий стальной скальпель. Тайник она замазала хлебным мякишем, смешанным с известковой пылью. Теперь оставалось только ждать идеального момента. И этот момент неумолимо приближался.
***
Наступал 1 мая 1973 года. А вы помните атмосферу тех майских праздников? Красные флаги, запах распускающейся листвы, бодрые марши из репродукторов на каждом столбе. Люди выходили на демонстрации с транспарантами, несли бумажные гвоздики, радовались весне, пели песни. Казалось, вся страна объединилась в едином светлом порыве.
Но за высокими глухими заборами специальной психиатрической больницы праздников не существовало. Там царил свой мрачный календарь. Однако для персонала такие дни были отдушиной. Начальство из министерства разъезжалось по дачам и банкетам, проверки исключались. Надзиратели, санитары и врачи, остававшиеся на дежурстве, чувствовали себя абсолютно вольготно.
Спирт лился рекой прямо в сестринских комнатах, закуску раскладывали на медицинских биксах, а крики пациентов за двойными дверями никто не хотел слышать. Валя знала, что Столяров вызвался дежурить в ночь с 1 на 2 мая добровольно. Он не любил шумные компании коллег, предпочитая уединение в своем кабинете, где он чувствовал себя полноправным властелином.
И, конечно же, она знала, что в эту ночь он обязательно прикажет привести к нему его любимую, покорную игрушку. К этому моменту Валя готовилась с холодной математической точностью. Она точно знала, что находится в украденных ампулах. Дитилин – мощнейший миорелаксант, который советская психиатрия использовала для шоковой терапии. Действие дитилина было поистине дьявольским. Попадая в кровь, он в течение нескольких секунд полностью блокировал нервные импульсы к мышцам.
Человек мгновенно терял способность двигаться, говорить, глотать и дышать самостоятельно. Но при этом, и это было самое главное для плана Вали, сознание оставалось абсолютно ясным. Жертва дитилина чувствовала все. Каждый укол, каждое прикосновение, каждую волну панического, всепоглощающего ужаса от удушья, но не могла даже пошевелить мизинцем.
Врачи-каратели использовали его, чтобы ломать волю непокорных. Теперь это оружие должно было обернуться против своего Создателя.
Вечером 1 мая, когда за окном с глухими решетками уже сгустились сумерки, а из динамика в коридоре приглушенно доносилась трансляция праздничного концерта, дверь палаты Вали лязгнула. На пороге стоял изрядно захмелевший санитар. От него разило спиртом и дешевыми папиросами.
— Давай, подымайся, красавица! – ухмыльнулся он, почесывая небритое лицо. — Хозяин ждет. Сегодня у него тоже праздник.
Валя медленно встала, ее лицо было непроницаемым, плечи покорно опущены. Но под широкой пижамой, в складках ткани, она уже сжимала пластиковый шприц, заранее наполненный прозрачной смертоносной жидкостью и холодную сталь скальпеля. Она шла по коридору, шаркая ногами, как делала это последние полгода, но внутри нее больше не было страха.
Там была только звенящая ледяная пустота. Санитар втолкнул ее в кабинет Столярова и, заговорщицки подмигнув главному врачу, плотно закрыл за собой дверь, повернув ключ в замке.
— До утра не побеспокоим, Никита Сергеевич. Отдыхайте, — донесся из-за двери пьяный голос надзирателя. И шаги стихли вдали. Ловушка захлопнулась. Они остались абсолютно одни в изолированном административном крыле, куда до самого утра никто не посмеет сунуть нос.
Столяров сидел за своим дубовым столом. На нем был расстегнут белоснежный халат, галстук ослаблен. Перед ним стояла начатая бутылка дорогого коньяка, тарелка с нарезанным лимоном и хрустальная пепельница, полная окурков. Он тяжело дышал. Его лицо покраснело от выпитого алкоголя, а во взгляде читалась та самая похотливая, властная вседозволенность, от которой Валю когда-то бросала в дрожь. Но сегодня все было иначе.
— Раздевайся, — хрипло бросил Столяров, даже не глядя на нее.
Он потянулся к бутылке, чтобы налить себе еще немного коньяка. Валя стояла посреди кабинета. Она не пошевелилась. Впервые за долгие месяцы она выпрямила спину. Покорно опущенные плечи расправились. Шаркающая осанка сломанного человека исчезла в одно мгновение. Услышав тишину вместо привычного шороха снимаемой одежды, Столяров раздраженно поморщился.
— Ты что, оглохла?! Я сказал, раздевайся! — Рявкнул он и, опираясь руками на стол, начал медленно подниматься из своего кресла, собираясь проучить непокорную рабыню. Он повернулся к ней всем корпусом. Его рот уже открылся, чтобы выкрикнуть грязное ругательство, но слова застряли у него в горле. Перед ним стояла не та забитая, накачанная галоперидолом кукла, к которой он привык.
Перед ним стояла совершенно другая женщина. Её глаза, которые ещё вчера были пустыми стекляшками, теперь горели пугающим, совершенно трезвым и безжалостным огнём. В них не было ни капли безумия. В них был приговор. А в её правой руке, тускло поблёскивая в свете зелёной настольной лампы, был зажат медицинский шприц со снятым колпачком.
Столяров, несмотря на выпитый коньяк, был опытным врачом. Его мозг мгновенно оценил ситуацию. Он понял, что эта сумасшедшая девчонка где-то раздобыла шприц и, возможно, хочет свести счеты с жизнью прямо в его кабинете, что грозило ему колоссальными проблемами.
— Положи это! — Его голос дрогнул, потеряв свою бархатную властность. Он инстинктивно сделал шаг назад, наткнувшись на спинку кресла. — Что ты задумала? Тебе за это вколют столько сульфазина, что ты сгниёшь заживо!
Валя не произнесла ни слова. На её губах появилась тонкая, пугающая улыбка. Она сделала шаг навстречу своему палачу. Столяров потянулся к тяжёлому хрустальному графину на столе, чтобы ударить её, но алкоголь замедлил его реакцию.
Валя метнулась вперед с грацией и скоростью хищника, которой никак нельзя было ожидать от истощенной пациентки. Она не стала бить наугад. Она знала анатомию не хуже него.
Валя перехватила его занесённую руку, резко дёрнула на себя, выводя из равновесия, и с силой всадила длинную иглу шприца прямо сквозь тонкую ткань рубашки глубоко в дельтовидную мышцу его плеча. Большой палец силой вдавил поршень до упора. Два кубика концентрированного дитилина мгновенно ушли в кровоток главного врача. Столяров взревел, отшвырнув Валю в сторону. Она упала на кожаный диван, но не сводила с него сияющих глаз. Врач схватился за проколотое плечо. Его лицо исказилось от ярости.
— Ты… ты что мне вколола? – прохрипел он, делая шаг к ней, чтобы разорвать её на куски. Но второй шаг он сделать уже не смог. Дитилин действовал стремительно. Что именно произойдёт с всесильным садистом в следующие несколько минут, когда химия парализует его тело, и как Валя приведёт в исполнение свой жуткий необратимый хирургический приговор, находясь в запертом кабинете?
Столяров попытался сделать второй шаг. Его грузное тело, разгоряченное алкоголем и гневом, рванулось вперед, но вдруг правая нога неестественно подвернулась. Он рухнул на колени с такой силой, что паркет под ковром жалобно скрипнул. Врач попытался опереться руками о пол, чтобы подняться, но его руки, еще секунду назад способные с легкостью скрутить взрослого мужчину, вдруг превратились в плети.
Они разъехались в стороны, и Столяров тяжело лицом вниз рухнул на персидский ковер, расплескав остатки коньяка и опрокинутого бокала. Сначала он подумал, что это инсульт. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь гулом в ушах. Но его разум оставался кристально ясным. И тут пришло осознание. Жуткое, парализующее осознание профессионала, который сотни раз видел действия этого препарата на других.
Дитилин. Мощнейший миорелаксант. Мелкая дрожь, так называемые фасцикуляции, пробежала по его лицу, шее, плечам. Это был верный признак того, что препарат начал блокировать нервно-мышечные синапсы. Спустя еще 10 секунд наступил полный абсолютный паралич. Столяров не мог пошевелить ни единым пальцем.
Он не мог повернуть голову. Он попытался закричать, позвать того самого пьяного санитара, который курил в конце коридора. Но из его открытого рта вырвался лишь жалкий, едва слышный сип. Голосовые связки больше ему не подчинялись. Дыхание стало поверхностным, частым и невероятно тяжёлым, потому что мышцы грудной клетки тоже переставали работать.
Единственное, что он еще мог контролировать, это свои глаза. И эти глаза, полные животного, первобытного ужаса, теперь неотрывно смотрели на Валентину. Знаете, в криминалистике есть такое понятие — виктимное поведение. Это когда жертва якобы сама провоцирует маньяка или преступника. Но в системе карательной психиатрии жертвой становился любой, на кого указывал палец системы.
И когда палач и жертва внезапно меняются местами, происходит нечто невообразимое. Валя медленно подошла к лежащему на полу главному врачу. В кабинете стояла абсолютная тишина, прерываемая лишь тяжелым сипящим дыханием Столярова и тиканьем массивных настенных часов. За окном, где-то очень далеко, глухо играла гармошка. Город продолжал праздновать Первомай, даже не подозревая, какая драма разворачивается за бетонными стенами спецлечебницы.
Девушка присела перед ним на корточки. В её лице больше не было ни капли того безумия, которое она так искусно разыгрывала все эти месяцы. Это было лицо умной, волевой и абсолютно безжалостной женщины. Она посмотрела прямо в его бегающие, налитые кровью от напряжения зрачки.
— Что, Никита Сергеевич, страшно? — Её голос звучал тихо, но в этой тишине он казался оглушительным.
Впервые за полгода она говорила нормальным человеческим языком, без мучений и запинок.
— Ты ведь знаешь, что сейчас происходит с твоим телом? Два кубика дитилина. Я рассчитала дозу идеально. Ты не задохнёшься. Твоя диафрагма будет работать ровно настолько, чтобы мозг получал кислород. Ты будешь в полном сознании. Ты будешь всё видеть, всё слышать и всё чувствовать.
Столяров попытался моргнуть, попытался издать хоть какой-то звук, моля о пощаде. По его холёной щеке прямо на дорогой ковёр скатилась крупная слеза. Слеза абсолютного, концентрированного отчаяния. Валя поднялась, подошла к дубовому столу, взяла недопитую бутылку армянского коньяка, щедро плеснула крепкий алкоголь прямо на свои руки, тщательно растирая его между пальцами. Это была примитивная, но необходимая дезинфекция.
Затем она потянулась к зеленой настольной лампе и поставила тяжелую бронзовую подставку прямо на пол, направив яркий сноп света точно на нижнюю часть тела парализованного врача. Кабинет превратился в импровизированную операционную. Она снова опустилась рядом с ним на колени.
Из-за пояса своей больничной пижамы Валя медленно, театрально достала хирургический скальпель. Идеально заточенная сталь хищно блеснула в свете лампы. Глаза Столярова расширились до немыслимых пределов. Если бы он мог, он бы выл, срывая голос. Он бы бился головой о пол, он бы отдал всё на свете, чтобы оказаться где угодно, только не здесь.
— Ты знаешь, о чём я думала все эти месяцы, пока мыла полы в твоём отделении? — Валя говорила размеренно, словно читала лекцию. Она аккуратно подцепила кончиком лезвия ткань его дорогих импортных брюк и сделала первый длинный разрез от ремня вниз. Ткань с легким треском разошлась. — Я думала о том, как легко ты ломаешь жизни. О студентках, которых ты превращал в овощи. О женщинах, которые умоляли тебя отпустить их к детям, а ты в ответ назначал им сульфазиновый крест. Ты забирал у них всё. Их разум, их свободу, их достоинства. Ты пользовался их беспомощностью здесь, на этом самом диване. — Она сделала ещё один точный надрез, полностью обнажив его пах.
— Смерть для тебя — это слишком роскошный подарок, Никита. — Валя наклонилась к самому его уху. Её голос стал похож на шипение змеи. — Я не заберу твою жизнь. Я заберу твою власть. Я заберу то самое орудие, которым ты унижал нас. Я превращу тебя в евнуха, который до конца своих дней будет сгорать от стыда, глядя на себя в зеркало. И самое смешное, Никита, что ты никому не сможешь рассказать правду, ведь если ты признаешься, что пациентка провела на тебе хирургическую операцию, пока ты пьяный валялся в кабинете, тебя с позором вышвырнут из партии и из медицины. Тебя засмеют.
Столяров издал булькающий, жалкий звук. Его грудная клетка судорожно вздымалась, пытаясь захватить больше воздуха. Он все понял. Он понял, что эта девушка просчитала все до мельчайших деталей. Это была не просто месть. Это была идеальная замкнутая ловушка, из которой не было выхода.
Валя занесла скальпель. Ее рука не дрожала. В этот момент она не была Валей Черепановой, студенткой филфака. Она была самой справедливостью, жестокой и неотвратимой, пришедшей в этот пропахший коньяком и кровью кабинет.
— Потерпи, доктор! — Холодно бросила она. — Анестезию не завезли.
Она опустила лезвие. Холодная сталь коснулась плоти. Одно точное движение хирургической стали, и всемогущий хозяин закрытого психиатрического отделения, человек, ломавший чужие жизни росчерком пера, в одно мгновение перестал быть мужчиной.
Девушка действовала быстро, без суеты, словно за её плечами были годы работы в военно-полевом госпитале.
Когда всё было закончено, Валентина почувствовала, как дрожат ее колени. Но дело было еще не закончено. Самое важное было впереди.
Она снова подошла к распластанному на полу Столярову, который тяжело хрипел, глядя на нее безумными от боли и шока глазами.
— Ты жив, Никита, и будешь жить. — Ее голос звучал глухо, но твердо. — А теперь слушай меня очень внимательно, потому что от того, как ты усвоишь этот урок, зависит не только твоя карьера, но и твоя голова.
Она подошла к его столу, взяла ту самую связку ключей и направилась к тяжелому, встроенному в стену металлическому сейфу.
В те годы в кабинетах главных врачей такие сейфы стояли не для красоты. Там хранились учетные журналы, сильнодействующие препараты группы А и… личные тайны. Валя вставила ключ с длинной бородкой в замочную скважину. Раздался тяжелый металлический щелчок.
Вы ведь помните, как работала советская система. Если человек попадал под каток правосудия, спасти его было почти невозможно. Но была одна лазейка – психиатрическая экспертиза. За огромные деньги, за золотые украшения, за антиквариат, некоторые коррумпированные врачи признавали здоровых уголовников невменяемыми, спасая их от расстрела или длительных сроков.
Столяров, упиваясь своей безнаказанностью, не брезговал ничем. Валя начала методично выкладывать содержимое сейфа на стол. Пачки советских рублей, перетянутые банковскими резинками. Несколько бархатных коробочек с золотыми перстнями и цепочками. И самое главное, самое страшное преступление по меркам 1973 года — пухлый конверт, в котором лежали зеленые бумажки. Американские доллары. Валюта.
В Советском Союзе за незаконные валютные операции полагалась статья 88 Уголовного кодекса РСФСР. В народе ее называли «бабочкой». Наказание по ней было безжалостным, вплоть до высшей меры социальной защиты – расстрела. Валя взяла несколько долларовых купюр и подошла к лицу Столярова, помахав ими перед его глазами. Зрачки врача сузились от нового, теперь уже совершенно иного, ледяного страха.
— Какая ирония, доктор, — усмехнулась Валя. — Ты так боялся западного влияния, так усердно лечил нас от свободомыслия, а сам, оказывается, копил грязные американские деньги. Как ты думаешь, что с тобой сделают люди из ОБХСС и КГБ, когда найдут этот тайник?
— Расстреляют, Никита. Тебя поставят к стенке, предварительно лишив всех званий и конфисковав имущество у твоей семьи. Твоя жена и дети станут родственниками врага народа.
Она аккуратно сложила деньги и золото обратно в конверт. Затем достала из кармана своей пижамы карандаш и вырвала лист из блокнота Столярова.
Она написала несколько строк, сложила лист пополам и сунула его в свой потайной карман.
— Этот конверт я забираю с собой и спрячу его так надёжно, что ни одна ищейка в этом здании его не найдёт. А если со мной хоть что-то случится, если мне назначат хотя бы один укол сульфазина, если меня отправят в карцер или если я просто случайно умру от сердечного приступа, мои доверенные люди на воле немедленно отправят письмо в прокуратуру с точным описанием твоих махинаций и номерами купюр.
— Ты на крючке, Никита Сергеевич, и этот крючок я загнала тебе глубоко под ребра. — Столяров закрыл глаза. Из-под опущенных век снова покатились слезы. Гордый всесильный садист был сломлен окончательно. Он был уничтожен как мужчина, и теперь он был загнан в угол как преступник. Ловушка захлопнулась идеально.
— А теперь о том, что будет завтра утром. — Валя присела рядом с ним, поправив окровавленные бинты. — Скоро действие дитилина начнет проходить. Ты сможешь двигаться и говорить. К утру сюда придет персонал. И ты скажешь им правду. Почти правду. Ты скажешь, что вчера вечером перебрал коньяка, пошел в туалет, подскользнулся на мокром кафеле и напоролся пахом на разбитую стеклянную бутылку. Или на кусок арматуры. Придумай сам, ты же врач, у тебя богатая фантазия. Скажешь, что сам оказал себе первую помощь и перебинтовался.
— Никакой милиции. Никаких расследований. Ты будешь молчать о том, что здесь произошло. Иначе конверт с долларами ляжет на стол следователю КГБ. Понял меня? — Столяров смог лишь едва заметно моргнуть. Дитилин начал медленно, очень медленно отпускать его мышцы. Первой вернулась чувствительность лица. Его губы дрогнули, он попытался облизать пересохший рот.
— Отлично. А теперь самое главное. — Валя наклонилась к нему вплотную. Ее глаза были холоднее январского льда. — В течение ближайших двух недель ты оформишь мне официальную выписку. Напишешь, что наступила стойкая ремиссия, что я больше не представляю опасности для общества.
— Ты выпустишь меня отсюда с чистыми документами, чтобы я могла восстановиться в институте. И ты забудешь мое имя навсегда. — Валя поднялась. Она аккуратно протерла спиртом дверцу сейфа, убирая свои отпечатки пальцев, и закрыла его ключом. Затем она сняла с себя безразмерную, перепачканную чужой кровью больничную пижаму, оставшись в старой застиранной сорочке. Скомкав пижаму, она спрятала в нее окровавленный скальпель. Она должна была избавиться от улик до того, как в коридоре появятся санитары.
За окном начало светать. Занимался холодный серый рассвет 2 мая. В отделении послышались первые звуки. Загремели ведрами уборщицы, где-то вдалеке хлопнула железная дверь, залаяла служебная овчарка во дворе. Ночь ужаса подошла к концу, уступая место реальности, которое для Столярова теперь навсегда стало кошмаром. Валя подошла к двери кабинета и прислушалась. В коридоре было тихо.
Она посмотрела на лежащего на полу главного врача. Он уже мог шевелить пальцами рук. Его дыхание выровнялось, но он даже не пытался позвать на помощь. Он лежал неподвижно, глядя в потолок потухшими мёртвыми глазами. Он проиграл. Девушка бесшумно открыла замок, выскользнула в коридор и направилась к своей палате, чтобы спрятать улики и ждать утреннего обхода.
Но судьба дама капризная, и она редко позволяет идеальным планам сбываться без единой шероховатости. Спустя два часа, когда солнце уже полностью осветило двор спецлечебницы, в дверь кабинета Столярова раздался громкий настойчивый стук.
— Никита Сергеевич, товарищ главный врач, откройте! Беда! — кричал за дверью взволнованный голос дежурного врача. Столяров, бледный как полотно, с трудом сидящий в своем кресле и зажимающий окровавленный пах, поднял голову.
Действие препарата прошло, но дикая боль сковывала каждое движение. Он сглотнул ком в горле, готовясь произнести заученную ложь про несчастный случай. Но то, что он услышал в следующую секунду из-за закрытой двери, заставило его кровь заледенеть от нового, совершенно непредвиденного ужаса.
— Никита Сергеевич! — Голос дежурного психиатра за дверью срывался на истеричный фальцет. — Комиссия! Из областного управления КГБ и министерства! Они уже на проходной! Заблокировали все выходы!
Глаза Столярова, еще секунду назад мертвые и потухшие, расширились от нового всепоглощающего ужаса. В голове лихорадочно забилась мысль. Комиссия? 2 мая? В праздничный день? Этого не может быть.
— Говорят, взяли завхоза городской больницы на валютных махинациях, и он дал показания на вас, — продолжал кричать дежурный, дергая ручку запертой двери. — У них ордер на обыск вашего кабинета и вскрытие сейфа. Они будут здесь с минуты на минуту.
Для всесильного главного врача время остановилось. Валюта. Статья 88. Расстрел. Он посмотрел на свой раскуроченный сейф, который Валя аккуратно закрыла, забрав конверт с долларами. Затем он перевел взгляд на персидский ковер, на котором темнело огромное влажное пятно его собственной крови, залитое йодом. И, наконец, он осознал самое страшное. Если чекисты войдут сюда прямо сейчас, они увидят кастрированного советского руководителя. Начнется следствие.
Всплывут все его грязные дела, насилие над пациентками, пытки сульфазином. Его не просто расстреляют, его имя навсегда смешают с грязью, а семью отправят в лагеря. Но он был в кабинете не один. Дверь, ведущая из приемной в коридор, бесшумно приоткрылась, и в кабинет словно серая тень скользнула Валентина. Она не успела дойти до своей палаты. Услышав шум на первом этаже и топот тяжелых сапог по лестнице, она поняла, что пути назад отрезаны.
Продолжение следует