Лариса и Константин жили в Новосибирске, в трёхкомнатной квартире, которая досталась Ларисе от родителей. Шестьдесят один квадратный метр, Калининский район, обычная панелька. Вместе — одиннадцать лет, сыну Егору — девять.
Константин работал начальником смены на производственном предприятии. Зарплата — восемьдесят пять тысяч. Лариса — воспитатель в детском саду, двадцать семь тысяч. Разница — в три раза. И Константин эту разницу чувствовал. Каждый день.
С самого начала брака Константин установил правило: общий бюджет. Но «общий» означало не то, что думала Лариса. Означало вот что: оба складывают зарплаты на общий счёт, из которого оплачиваются расходы — коммуналка, продукты, одежда ребёнку, школа. А то, что остаётся — «каждый сам решает».
Проблема в том, что после всех обязательных расходов Ларисе не оставалось ничего. Вообще ничего. Двадцать семь тысяч — это коммуналка (семь), продукты (на неё и ребёнка — двенадцать, потому что Константин ел отдельно, «правильное питание», куриная грудка и протеин), школьные расходы Егора — три, проезд — два. Итого — двадцать четыре. Оставалось три тысячи. На всё: одежда, средства гигиены, телефон, непредвиденные расходы. Три тысячи.
Константин после своих обязательных расходов (которые он считал иначе: коммуналка — «общая, значит, пополам», продукты — «я свои покупаю сам», школа — «я же за репетитора плачу», проезд — «у меня машина, бензин — мой расход») оставлял себе порядка тридцати пяти тысяч в месяц. Эти тридцать пять тысяч шли на его личный счёт. На мечту.
Мечта Константина — Toyota Land Cruiser Prado. Подержанный, но не старше пяти лет. Стоимость — два миллиона триста. Он копил пять лет. Собрал миллион пятьсот. Ещё немного — и мечта.
Лариса о размере его накоплений не знала точно. Знала, что копит. Знала, что «на машину». Но сколько — Константин не говорил. Его телефон был запаролен. Банковское приложение — по отпечатку. Карту носил в чехле на телефоне, ни разу не оставил без присмотра.
В сентябре у Ларисы заболел зуб. Нижняя шестёрка, правая сторона. Сначала ныл при холодном, потом — при горячем, потом — постоянно. Полоскала содой, мазала гелем из аптеки (сто двадцать рублей), терпела. Через две недели щека опухла.
Пошла в поликлинику. Бесплатный стоматолог посмотрел, покачал головой.
— Пульпит, запущенный. Нужно эндодонтическое лечение. У нас — очередь два месяца, и то если повезёт. Могу направить в платную.
В платной сказали: лечение канала — восемь тысяч. Коронка — двенадцать. Итого — двадцать тысяч.
Лариса пришла домой и сказала Константину:
— Костя, мне нужно зуб лечить. Двадцать тысяч.
Константин смотрел в телефон. Листал что-то на «Авито» — раздел «Автомобили».
— Двадцать тысяч?
— Да. Пульпит. Если не лечить — потеряю зуб.
— Лар, а в бесплатной?
— Очередь два месяца. У меня щека опухает. Больно жевать.
— Ну, потерпи два месяца.
— Костя, мне больно. Каждый день.
— Лар, ну откуда двадцать тысяч? У нас бюджет.
— У тебя на счету больше миллиона.
— Это на машину.
— Костя, мне больно есть. Я третью неделю ем на одну сторону. Мне на работе дети говорят: «А почему у вас щека большая?»
— Лар, давай в бесплатную запишемся и подождём. Не умрёшь.
Не умрёшь. Он сказал: не умрёшь.
Лариса пошла на кухню. Достала из морозилки лёд, приложила к щеке. Обезболивающее закончилось — пачка кетанова, сто восемьдесят рублей, пять таблеток в день. Шла четвёртая неделя.
Через три дня Лариса попала в стационар. Флюс перешёл в абсцесс. Скорая, челюстно-лицевая хирургия, вскрытие под наркозом. Три дня в больнице. Больничный лист. Передачи — Лариса попросила подругу Свету, потому что Константин был занят — смотрел очередную машину на «Авито».
Из больницы вышла с дыркой на месте зуба — его пришлось удалить, спасать было поздно. Хирург сказал:
— Если бы пролечили вовремя — сохранили бы. Теперь — только имплант. Шестьдесят тысяч.
Шестьдесят тысяч. Вместо двадцати. Потому что «не умрёшь».
Лариса пришла домой. На кухонном столе лежал журнал «За рулём», открытый на странице с обзором Prado. Константин обвёл ручкой характеристики и написал на полях: «Идеальный вариант».
Она села за стол. Открыла журнал. Прочитала цену — два миллиона сто (этот экземпляр — двенадцатого года, пробег сто сорок). Посмотрела на обведённые характеристики. Кожаный салон. Климат-контроль. Подогрев руля.
Подогрев руля. Её муж пять лет копил на подогрев руля, пока она ходила с больным зубом и ела на одну сторону.
Константин вернулся с работы. Довольный.
— Лар, я нашёл вариант. Prado, двенадцатый год, один хозяин, гараж. Два сто. Мне ещё шестьсот тысяч докопить — и всё.
— Шестьсот тысяч.
— Да. За год накоплю. Или за восемь месяцев, если ужаться.
— Ужаться.
— Ну да. Меньше на продукты тратить, кружок Егору можно не продлевать на лето...
— Константин, мне зуб вырвали.
— Я знаю.
— Имплант — шестьдесят тысяч.
— Лар, ну имплант подождёт. Походишь пока так. Это же сбоку, не видно.
— Мне видно.
— Ну, закрывай рот, когда смеёшься.
Лариса посмотрела на него. Одиннадцать лет. Одиннадцать лет она закрывала рот. Не жаловалась, не просила, не скандалила. Стирала его форму, готовила ему отдельно (куриная грудка, не как всем), гладила рубашки, возила Егора на его тренировки (футбол, пять тысяч в месяц — «мужику нужен спорт»). А себе — ничего. Парикмахерская раз в полгода за четыреста рублей — подруга стрижёт. Зимняя куртка — шестой год. Сапоги — четвёртый.
— Константин, дай мне шестьдесят тысяч на имплант.
— Лар, это мои деньги. Я их заработал.
— А мои двадцать семь тысяч — я не заработала?
— Ты свои двадцать семь тратишь на себя и Егора. Я свои — на себя. Всё честно.
— Честно? У тебя полтора миллиона на счету. У меня — ноль. И дырка вместо зуба.
— Лар, я пять лет копил. Я не могу просто так отдать.
— Просто так? Жене? На здоровье?
— Лар, мы договорились: каждый отвечает за свои расходы. Зубы — твой расход.
— А Prado — твой.
— Именно.
Лариса встала. Вышла из кухни. Зашла в спальню. Открыла шкаф. Свои вещи — три полки. Его — пять. Его зимняя куртка — North Face, двадцать две тысячи (она видела чек). Его кроссовки — Asics, двенадцать тысяч. Его протеин — три банки на полке, по три тысячи каждая.
Она сосчитала. Только на его одежду, спортивное питание и подписки на стриминговые сервисы он тратил около пятнадцати тысяч в месяц. Плюс тридцать пять — на накопления. Итого пятьдесят тысяч — на себя. Из восьмидесяти пяти.
А она из двадцати семи — три тысячи на себя. И те — не каждый месяц.
Лариса достала из шкафа свой чемодан. Маленький, за тысячу двести, купленный на распродаже пять лет назад — так ни разу и не использованный, потому что ездить было некуда и не на что.
Начала складывать вещи. Свои — три полки, много места не заняли.
Константин зашёл.
— Ты чего делаешь?
— Собираюсь.
— Куда?
— К Свете. Поживу пока у неё.
— Лар, ты серьёзно? Из-за зуба?
— Из-за зуба, Костя. Из-за зуба за двадцать тысяч, которых ты пожалел. Из-за зуба, который теперь стоит шестьдесят, потому что ты сказал «не умрёшь». Из-за одиннадцати лет, когда я ходила в одних сапогах, пока ты копил на кожаный салон.
— Лар, это истерика.
— Нет, Костя. Это арифметика.
Она застегнула чемодан. Зашла в комнату к Егору.
— Егорка, мы едем к тёте Свете.
— Зачем, мам?
— В гости.
— А папа?
— Папа остаётся. У папы — Prado.
Егор не понял, но оделся. Они вышли.
Константин стоял в дверях.
— Лар, квартира на тебе. Ты не можешь меня выселить.
— Я и не выселяю. Живи. С Prado.
— Лар, вернись. Давай поговорим.
— Мы одиннадцать лет говорим. Ты не слышишь.
Она закрыла дверь. Спустилась с Егором на первый этаж. На улице было холодно — ноябрь, Новосибирск, минус восемь. Сапоги промокали — четвёртый год, подошва треснула.
Света жила в десяти минутах пешком. Они шли молча. Егор держал маму за руку. На полпути спросил:
— Мам, а тебе зуб болит?
— Уже нет, сынок. Его вырвали.
— А новый вырастет?
— Нет. Не вырастет.
Они дошли до Светиного подъезда. Лариса обернулась. Их окна на третьем этаже горели. В одном окне виднелся силуэт Константина — он стоял и смотрел на неё.
Она отвернулась и зашла в подъезд.
В кармане зазвонил телефон. Константин. Лариса посмотрела на экран, на мигающее имя, на фото — свадебное, одиннадцать лет назад, оба улыбаются, у неё все зубы целы.
Сбросила.
💬 ВОПРОС К ЧИТАТЕЛЯМ:
А вы считаете нормальным, когда муж копит на машину мечты, а жене на лечение говорит «потерпишь» — или в такой семье и терпеть нечего, и семьи уже нет?
