Елена Михайловна растила сына Костю одна. Муж ушёл, когда мальчику было четыре. Ушёл к другой, в другой город, алименты платил два года, потом перестал, потом пропал. Елена Михайловна не искала. Гордая была. Тянула сама.
Работала медсестрой в поликлинике в Рязани — сначала двенадцать тысяч, потом пятнадцать, потом двадцать два. Подрабатывала сиделкой на дому — ещё десять. Отводила Костю в сад, бежала на смену, после смены — к лежачим пациентам, вечером — домой, уроки, ужин, стирка. Выходные — огород на даче. Дача досталась от родителей: шесть соток в Солотче, маленький домик, теплица. Елена Михайловна выращивала огурцы, помидоры, кабачки. Часть — себе, часть — на продажу, у дороги, с табуреткой. Пять-семь тысяч за лето.
Костя рос. Школа, техникум, армия. После армии устроился менеджером в автосалон. Зарплата — сорок тысяч. Жил с матерью в двушке, тридцать восемь квадратов, Дашково-Песочня. Непутёвым не был — не пил, не дрался, матери по мелочи помогал. Елена Михайловна радовалась: выходит, не зря тянула.
В двадцать шесть Костя привёл домой Яну. Худенькая, светловолосая, с маленьким подбородком и большими требованиями. Работала администратором в салоне красоты — двадцать пять тысяч.
— Мам, мы хотим пожениться, — сказал Костя.
— Женитесь, сынок. Рада за вас.
— Мам, только свадьба нужна нормальная. Яна хочет красивую.
— Конечно, сынок. Чем смогу — помогу.
— Мам, нам нужен миллион.
Елена Михайловна моргнула.
— Миллион?
— Ну, ресторан — триста тысяч. Платье — сто двадцать. Фотограф-видеограф — семьдесят. Кольца — восемьдесят. Лимузин, декор, ведущий, букеты, костюм мне — ещё двести. И медовый месяц — двести.
— Костя, у меня нет миллиона.
— Мам, а дача?
— Какая дача?
— Ну, в Солотче. Ты же знаешь, там сейчас земля дорогая. Соседи Петровы свою за миллион двести продали.
Елена Михайловна молчала долго. Дача. Родительская. Там отец строил теплицу, там мать сажала пионы, там маленький Костя бегал босиком по траве и ловил кузнечиков.
— Костя, это же память. Отец, мать...
— Мам, память — в сердце. А нам жизнь строить.
Яна сидела рядом и молчала. Но так молчала — с поджатыми губами и сложенными руками — что было ясно: свадьба за миллион или свадьбы не будет.
Елена Михайловна продала дачу. Не за миллион двести, как Петровы, — за миллион ровно. Торговаться она не умела. Покупатель — молодой мужчина из Москвы — сразу сбил цену: «Домик старый, теплица покосилась». Елена Михайловна согласилась.
Миллион ровно. Отдала Косте до копейки.
Свадьба была в июне. Ресторан «Старый замок» на берегу Оки. Семьдесят гостей — в основном со стороны Яны. Со стороны Кости — Елена Михайловна, двоюродная сестра из Касимова и три бывших одноклассника. Платье у Яны — белое, пышное, с кружевом. Костюм у Кости — синий, тройка. Фотограф бегал между столами, снимал каждый бокал.
Елена Михайловна сидела за столом в платье, которое купила за три тысячи в «Фикс Прайс». Улыбалась. Когда произносила тост — расплакалась.
— Сынок, я всю жизнь ради тебя. Будь счастлив.
Костя обнял её. Яна улыбнулась. Красиво улыбнулась, на камеру.
Через месяц после свадьбы Яна забеременела. Через девять месяцев родился Артёмка. Три шестьсот, пятьдесят два сантиметра. Елена Михайловна примчалась в роддом с пакетами — детские вещи, пелёнки, распашонки. Всё покупала заранее, откладывала с зарплаты.
Первые две недели она помогала: приходила каждый день, варила бульон, стирала пелёнки, носила Артёмку на руках, пока Яна спала. Потом Яна начала делать замечания.
— Елена Михайловна, вы не так держите ребёнка. Голову нужно выше.
— Елена Михайловна, бульон слишком жирный. Мне нельзя, я на грудном.
— Елена Михайловна, не надо его укачивать. Современные педиатры говорят, это вредно.
Елена Михайловна кивала. Старалась. Делала, как просят.
Через месяц Яна сказала Косте:
— Костя, скажи маме, чтобы не приходила каждый день. Мне нужно пространство.
Костя позвонил.
— Мам, приходи через день, ладно? Яна устаёт.
— Конечно, сынок.
Через две недели:
— Мам, приходи два раза в неделю. По вторникам и субботам.
— Хорошо.
Через месяц:
— Мам, в субботу не приходи, у нас гости — Яниных родители.
Яниных родители приезжали каждую субботу. Отец Яны — предприниматель, мать — домохозяйка с маникюром за четыре тысячи. Они привозили подарки: коляску за сорок пять тысяч, кроватку за тридцать, мобиль, игрушки. Елена Михайловна привозила ползунки за триста рублей и яблочное пюре, сваренное своими руками.
Яна ставила ползунки на нижнюю полку шкафа. Пюре — в холодильник, на дальнюю полку. Потом Елена Михайловна видела эти банки в мусорном ведре.
Визиты сокращались. Два раза в неделю. Раз в неделю. Раз в две недели.
— Костя, я хочу внука видеть.
— Мам, Яна говорит, ей тяжело с гостями. Артёмка капризничает.
— Я не гости. Я бабушка.
— Мам, ну пойми ты.
В октябре Елена Михайловна приехала без предупреждения. Соскучилась — не видела Артёмку три недели. Привезла ему вязаную шапочку — сама связала, голубую, с помпоном. Позвонила в домофон. Трубку взяла Яна.
— Елена Михайловна, мы не ждали. Артёмка спит.
— Янечка, я на минутку. Шапочку занесу.
— Оставьте у двери. Я заберу.
— Яна, я бабушка. Пусти меня к внуку.
— Елена Михайловна, Артёмка спит. Я вам сказала.
Дверь не открылась.
Елена Михайловна стояла в подъезде, прижимая к груди голубую шапочку, и смотрела на закрытую дверь. Из квартиры доносился звук телевизора и... детский смех. Артёмка не спал.
Она положила шапочку под дверь. Спустилась вниз. Села на лавочку у подъезда. Достала телефон и позвонила Косте.
— Костя, Яна меня не пустила.
— Мам, ну она же сказала — Артёмка спит.
— Он не спит, Костя. Я слышала, как он смеётся.
Пауза.
— Мам, не надо приезжать без звонка. Яна нервничает.
— Костя, я тебя одна вырастила. Я ради тебя дачу продала. Я хочу видеть внука.
— Мам, я поговорю с ней. Но пока — не приезжай. Мы сами тебе скажем когда.
Елена Михайловна сидела на лавочке и смотрела на окна третьего этажа. За шторой мелькнула тень — Яна. Потом свет погас.
Прошёл ноябрь. Декабрь. Январь. Костя не звонил. Елена Михайловна звонила сама — раз в три дня. Иногда Костя брал трубку, говорил коротко: «Всё нормально, мам, заняты». Иногда не брал.
На Новый год Елена Михайловна купила Артёмке игрушку — плюшевого медведя за восемьсот рублей. Позвонила Косте.
— Сынок, можно я подарок привезу?
— Мам, мы на Новый год у Яниных. Давай после.
— Когда после?
— Ну, в январе как-нибудь.
Январь прошёл. Февраль. В марте Елена Михайловна пришла к ним домой. Позвонила в дверь. Открыл Костя. Выглянул в щель.
— Мам, зачем ты пришла?
— Я пришла к внуку. Я его пять месяцев не видела.
— Мам, Яна сказала — пока не надо.
— Костя, я твоя мать.
— Мам, у меня семья. Яна — моя жена. Я не хочу ссориться с ней из-за тебя.
— Из-за меня?
— Мам, ну ты понимаешь. Ты приходишь, она нервничает, потом мне выговаривает. Мне так проще — чтобы ты пока не приходила.
— Проще?
— Да.
— Тебе проще без матери?
Костя отвёл глаза.
— Мам, не навсегда. Просто сейчас — не время.
Из-за его спины выглянул Артёмка. Годик. Большие серые глаза — Костины. Посмотрел на Елену Михайловну. Она протянула ему медведя — того самого, с Нового года.
— Это тебе, маленький, — сказала она.
Костя забрал медведя из её рук.
— Я ему передам. Пока, мам.
Дверь закрылась.
Елена Михайловна спустилась по лестнице. Вышла на улицу. Шёл мокрый мартовский снег. На лавочке у подъезда сидела старушка с первого этажа, та, которой Елена Михайловна зимой носила хлеб.
— Лен, ты к сыну?
— Да, Зинаида Кузьминична.
— Пустил?
— Нет.
Старушка покачала головой.
— А ведь ты ради него дачу продала.
— Продала.
— Миллион?
— Миллион.
Обе замолчали. Снег падал на голубую шапочку, которую Елена Михайловна нашла в подъезде, на подоконнике между этажами. Шапочку, которую она оставила у двери пять месяцев назад. Никто её даже не забрал.
💬 ВОПРОС К ЧИТАТЕЛЯМ:
А ваши дети помнят, чем вы ради них жертвовали, или для них это «само собой разумеется» — и никакой благодарности ждать не стоит?
