— Кем я его заменю? — кричала она. — У меня много министров, но у меня нет больше человека, который бы горел моим огнем!
Июньское утро 1762 года в Петергофе было напоено ароматом роз и соленой свежестью залива, но для Екатерины оно пахло страхом и порохом. Она бежала из дворца в одной карете с Алексеем Орловым, не зная, ждет ли её в столице корона или эшафот.
Рядом, на козлах, сжимая вожжи, сидел Григорий — её «ангел-хранитель» в гвардейском мундире. Именно в те безумные часы, под стук копыт, рождалась легенда о женщине, которая решилась забрать власть у мужа, чтобы отдать её России.
Прошло несколько лет, и робкая «Фике» окончательно исчезла, уступив место Екатерине Алексеевне. В один из душных петербургских вечеров она принимала графа Никиту Панина в своем малом кабинете. Панин, идеолог и воспитатель её сына Павла, был человеком осторожным и сухим.
— Матушка, — Панин поправил накрахмаленные манжеты, — Европа шепчется. Фридрих Прусский называет ваше правление «случайностью», а австрийцы ждут, когда вы оступитесь. Нам нужен мир, но мир с позиции силы.
Екатерина подошла к окну, за которым Нева несла свои темные воды.
— Никита Иванович, я приехала в эту страну с тремя платьями и одной целью: стать русской. Чтобы меня уважали, я должна заставить их бояться. Но не страхом тирана, как Иван Грозный, а страхом перед величием нашего разума.
— Для этого нужны люди, — заметил Панин. — Верные люди.
— Они у меня есть, — Екатерина обернулась, и в её глазах вспыхнул тот самый огонек, который заставлял гвардейцев идти в огонь. — Орловы дали мне трон. Теперь мне нужны те, кто даст мне империю.
Эпизод с Григорием Орловым и его попыткой стать законным мужем императрицы стал первым серьезным испытанием её политической воли. Это произошло в Москве, во время коронационных торжеств. В покоях стоял тяжелый запах воска. Орлов, разгоряченный вином и поддержкой своих братьев, вошел к Екатерине, когда та снимала тяжелое платье.
— Катя, — он схватил её за плечи, — Бестужев уже подготовил прошение. Гвардия кричит «Виват!». Зачем нам прятаться? Ты — царица, я — твой верный рыцарь. Давай обвенчаемся тайно, а потом объявим. Кто посмеет пикнуть?
Екатерина мягко, но решительно отстранилась.
— Гришенька, ты — герой Чесмы и защитник Москвы от чумы. Твоя грудь в орденах, и я люблю тебя так, как женщина может любить своего спасителя. Но... — она сделала паузу, глядя на свое отражение в зеркале, — если я стану госпожой Орловой, я перестану быть Екатериной II. Ты хочешь править? Правь моим сердцем, но не моим государством.
— Ты боишься Панина? Или этих напудренных бояр? — прорычал Григорий.
— Я боюсь за Россию, — тихо ответила она. — Ей не нужен еще один переворот. Ступай, Григорий. Завтра я подпишу указ о твоем новом титуле, но о венце забудь.
Орлов вышел, грохнув дверью. В ту ночь Екатерина долго сидела у камина, понимая, что любовь — это роскошь, которую монарх может себе позволить только в тени государственного долга.
На смену страстному, но ограниченному Орлову пришел гигант. Григорий Потемкин не просто вошел в её жизнь — он ворвался в неё, как ураган. Их первая встреча была символичной: во время переворота 1762 года молодой вахмистр Потемкин заметил, что у Екатерины на шляпе нет темляка, и мгновенно отдал ей свой. Десять лет спустя этот жест превратился в союз двух титанов.
— Ты видишь это, матушка? — Потемкин, растрепанный, с повязкой на одном глазу, разложил на столе огромную, забрызганную вином карту Новороссии. — Здесь пустые степи. Здесь кочевники и пыль. Но я построю тут города из камня!
— Гришечка, казна пуста, — вздохнула Екатерина, перебирая бумаги. — Война с турками выпила всё золото.
— Золото придет! — Потемкин ударил кулаком по карте. — Я построю флот в Севастополе. Мы вырвем Крым из рук хана. Это будет твоя Таврида. Ты будешь стоять на берегу и смотреть, как турецкие корабли уходят за горизонт.
— Ты слишком много на себя берешь, Потемкин, — она подошла к нему вплотную, глядя снизу вверх. — Ты хочешь стать выше меня?
Потемкин вдруг опустился на одно колено и взял её руку.
— Я хочу быть подножием твоего трона. Но чтобы трон стоял крепко, он должен стоять на двух морях. Позволь мне сделать это, Катенька.
Именно в этот период их переписка достигла накала, который не снился современным драматургам. «Мой золотой фазан», «мой ученик», «мой повелитель» — так называла его Екатерина. Говорили, что они тайно венчались в церкви Вознесения. Потемкин был единственным, кто мог войти к ней ночью без доклада и накричать, доказывая необходимость строительства очередной верфи.
Однажды, во время знаменитого путешествия в Крым в 1787 году, Екатерина принимала в своей походной палатке австрийского императора Иосифа II. Потемкин устроил невероятную иллюминацию — флот в Севастополе салютовал гостям, а новые города, выросшие в пустыне, казались миражом.
— Граф Потемкин — чародей, — заметил Иосиф, щурясь от блеска огней. — Но не слишком ли дорого обходятся эти декорации, ваше величество? В Европе шепчутся, что это всё — картон и краска.
Екатерина грациозно подняла бокал.
— Если мои города из картона, то почему английский посол так бледнеет, глядя на мои пушки? Господа, в России всё масштабно: и любовь, и строительство, и месть. Григорий Александрович не строит декораций. Он строит будущее.
Она знала о слухах про «Потемкинские деревни», но знала и то, что Севастополь — настоящий, и корабли — настоящие, и Крым теперь — навсегда русский. В ту ночь, когда гости разошлись, она долго стояла на палубе галеры «Днепр». Потемкин подошел к ней, кутаясь в шинель.
— Устала, душа моя?
— Счастлива, Гриша. Ты сделал то, что не смог Петр Великий. Ты довел меня до самого края.
— Это не край, — прошептал он. — Это только начало. Впереди Константинополь.
Смерть Потемкина в 1791 году подкосила Екатерину больше, чем все восстания Пугачева и интриги Европы. Когда ей принесли известие, что «князь Таврический скончался в чистой степи на руках у своих казаков», она три дня не выходила из спальни.
— Кем я его заменю? — кричала она секретарю Храповицкому. — У меня много министров, но у меня нет больше человека, который бы горел моим огнем!
На закате жизни её окружил Платон Зубов. Молодой, красивый, но пустой, как вычерпанный колодец. Он льстил ей, он заваливал её подарками, купленными на её же деньги. Екатерина видела это, но ей нужно было греться у огня чужой молодости.
— Матушка, — Зубов склонился над ней в её последние дни, — вы снова бледны. Может, отложим дела Польши? Понятовский подождет.
— Понятовский... — Екатерина горько усмехнулась. — Я когда-то любила его. А потом я стерла его страну с карты. Знаешь почему, Платоша? Потому что в любви я женщина, а в политике — я Петр Великий в юбке. Польша была слаба, а слабым не место рядом с Россией.
16 ноября 1796 года. Утро. Екатерина выпила свой пятый за утро кофе — крепкий, как её характер. Она вошла в свою небольшую уборную комнату. Слуги в передней перешептывались, обсуждая последние сплетни о новом фаворите. Прошло полчаса, час. Тишина.
Когда камердинер Захар Зотов решился приоткрыть дверь, он увидел императрицу на полу. Она была жива, но её взгляд, еще недавно повелевавший миром, теперь был направлен в никуда.
Её переложили на матрас в спальне. Громадное тело великой женщины казалось неподъемным. Платон Зубов, в растерянности и страхе, бегал по комнатам, пряча в карманы бриллианты. Он понимал: с последним вздохом этой женщины закончится его рай.
Павел I, вызванный из Гатчины, вошел в спальню матери с чувством триумфа и ужаса одновременно. Он смотрел на ту, что лишила его любви и власти на 34 года.
— Она еще дышит, — шепнул ему Безбородко.
Павел подошел к столу, где лежало завещание Екатерины. Говорили, что она хотела передать трон внуку Александру в обход сына. Павел схватил бумаги. Смерть матери дала ему в руки ту власть, о которой он мечтал, и ту месть, которую он готовил.
Сцена в Петропавловском соборе стала финальным аккордом этой драмы. Павел приказал открыть гроб своего отца, убитого в Ропше. Он заставил Алексея Орлова, постаревшего участника того давнего переворота, нести корону Петра III перед гробом Екатерины.
— Видишь, граф? — Павел посмотрел в глаза побледневшему Орлову. — Справедливость торжествует даже в могиле. Теперь они будут лежать рядом.
Но история рассудила иначе. Рядом с гробом Петра лежал прах величайшей женщины своего века. Она пришла в Россию чужестранкой, а ушла её создательницей. Екатерина II правила не только землями, но и сердцами, превращая свои страсти в государственные победы. Она доказала, что «золотой век» — это не блеск золота, а блеск ума, подкрепленного железной волей и великой любовью к стране, ставшей ей родной.
Екатерина Великая оставила после себя империю, которая диктовала волю всей Европе. Её фавориты были инструментами её величия, но дирижером всегда оставалась она сама. Она была первой «первой леди», которая не нуждалась в муже, чтобы быть главной.