В квартире Изольды Павловны всегда пахло библиотечной пылью, корвалолом и несбывшимися надеждами. Она, заслуженный методист районного отдела образования на пенсии, несла свою интеллигентность как хрустальную вазу по гололеду — бережно, с опаской, но напоказ.
Семья для Изольды была понятием священным, но только в том виде, в каком её не стыдно показать соседям или бывшим коллегам. Сын Витя, тихий врач-рентгенолог в местной поликлинике, в эту картину вписывался идеально: вежливый, в очках, всегда при галстуке.
А вот его жена, Катя, была сбоем в матрице. Медсестра из процедурного кабинета, родом из поселка с говорящим названием Грязи.
Дочь Изольды, тридцатилетняя Вика, работавшая в паспортном столе, мамины заветы чтила свято. Она искала принца. Принц должен был быть богат, умен и, желательно, не местный. Вика панически боялась повторить судьбу соседки, у которой через месяц после свадьбы случился громкий развод.
Катю в этом доме терпели. Свекровь смотрела на неё так, как смотрят на пятно от соуса на белой скатерти: неприятно, но вырезать кусок ткани жалко, придется застирывать.
— Катенька, — говорила Изольда Павловна, поджимая губы в ниточку, — у нас не принято говорить «тудой» и «сюдой». И, пожалуйста, не сёрбай чаем. Это моветон.
Катя кивала. Ей было проще промолчать. Она вообще была девкой простой, но с хитринкой в глазах. Любила Витю, жалела его, затюканного этими двумя, и старалась лишний раз не лезть на рожон. В их доме громкие звуки были под запретом, даже ссорились они шепотом, чтобы, не дай бог, не услышали снизу.
«Ничего, — думала Катя, нарезая сыр прозрачными ломтиками, как любила свекровь. — Перемелется — мука будет».
Но конфликт, тихий и тягучий, как старое варенье, никуда не девался. Он висел в воздухе, оседал на полированной мебели. Вся родня Изольды Павловны считала, что Витя совершил мезальянс.
Однажды Катя вернулась от родителей. Привезла гостинцы. Хотела как лучше, по-людски. Развернула на кухне газетный сверток, а оттуда дух пошел — настоящий, ядреный. Чесночок, дымок, пряности.
— Что это? — Вика зажала нос надушенным платочком.
— Сало, — просто сказала Катя. — Папа коптил. И наливочка вишневая, дядя Миша делал.
Изольда Павловна посмотрела на шмат сала с таким ужасом, словно Катя выложила на стол гранату без чеки.
— Убери, — прошептала она. — Немедленно. У нас печень. У нас сосуды. И вообще... этот запах. Как в плацкартном вагоне.
Витя попытался вступиться:
— Мам, ну вкусно же пахнет...
— Виктор! — одернула его мать. — Ты врач! Ты должен понимать, что это чистый яд.
Продукты, скривясь, приняли. Но Катя заметила, как свекровь, брезгливо держа банку двумя пальцами, унесла её в самую глубь кладовки, туда, где хранились старые галоши.
— Для сантехника сгодится, если трубы прорвет, — буркнула она.
Катя тогда промолчала. Обида кольнула, конечно, но она её проглотила. Решила: больше ни крошки им не привезет. Стала возить только книги из серии «ЖЗЛ» да цветы в горшках. Отношения стали холодными и гладкими, как кафель в операционной.
А потом грянул юбилей.
Изольде Павловне исполнялось шестьдесят. Событие вселенского масштаба. Готовились так, будто ждали визита губернатора. Но главной целью был не праздник, а Эдуард Валентинович — новый ухажер Вики. Владелец сети магазинов «Всё для бани» и лесопилки, мужчина солидный, при деньгах. Вика в него вцепилась мертвой хваткой. Это был её последний шанс, ведь часики-то тикали, а перспектива остаться одной пугала больше, чем дефолт.
За два дня до торжества звонит Изольда Павловна Кате. Голос такой елейный, что хоть на хлеб намазывай:
— Катюша, здравствуй, милая. Ты к маме не собираешься?
— Нет, Изольда Павловна, на дежурстве я.
— Жаль... Очень жаль. Послушай, а у тебя не осталось... ну, того? Из прошлого раза? В банке?
— Наливки? — уточнила Катя, улыбаясь трубке.
— Тсс! — зашипела свекровь. — Зачем так громко? Да. И того... жирного.
— Сала? Привезу, — сказала Катя. — У меня дома есть запас.
На юбилее стол ломился от тарталеток размером с наперсток и канапе, которыми и котенка не накормишь. Эдуард Валентинович, мужик крупный, с ладонями-лопатами, сидел с тоскливым видом. Он крутил в руках бокал с дорогим, но кислым вином и явно мечтал оказаться где-нибудь в пельменной.
Изольда Павловна порхала вокруг, рассказывая о своих методических пособиях восьмидесятых годов. Вика хихикала невпопад, боясь, что он сбежит от такой скуки через полчаса. Но Эдуард терпел.
И тут, когда гость уже начал поглядывать на часы, хозяйка решилась.
— А теперь, — торжественно провозгласила она, — сюрприз! Элитный аперитив, крафтовое производство, спецзаказ!
Она вынесла запотевший графинчик и тарелку. Сало было нарезано так тонко, что сквозь него можно было читать газету. Розовое, с прослоечками, с перцем по краям.
Эдуард Валентинович оживился. Понюхал. Глаза его масляно заблестели. Опрокинул рюмку, крякнул, закусил ломтиком, положив его на черный хлеб.
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы с кукушкой.
— Изольда Павловна... — выдохнул Эдуард. — Это что за нектар? Это ж на вишневой косточке?
— Старинный семейный рецепт, — скромно опустила глаза свекровь.
— А сало? Оно же тает! Это где ж вы такую свинину берете? Я по всему району ищу поставщиков для своих бань — мужики после парилки просят настоящего, русского! А мне возят какой-то пластик!
Изольда Павловна побледнела. Она посмотрела на Катю. Во взгляде читалась паника и мольба: спасай, или мы погибли.
— Это... — начала свекровь, но голос её предал.
— Это от моего крестного, дяди Миши, — спокойно сказала Катя. — Он в Грязах живет. Сам коптит, сам растит.
Эдуард поперхнулся. Внимательно посмотрел на Катю, потом на Вику, потом снова на Катю.
— Михаила Петровича? — переспросил он. — Который еще в армии в саперах служил?
Катя удивилась:
— Ну да... А вы откуда знаете?
Эдуард крякнул, отодвинул тарелку и вдруг рассмеялся.
— Так я ж с ним полгода назад на рыбалке сидел! Он мне как раз жаловался, что землю под коптильней отжать хотят. Гаражи собрались строить. А помочь, говорит, некому: племянница хорошая, да родня у мужа — нос воротят, к таким и обратиться стыдно.
За столом повисла тишина. Изольда Павловна медленно наливалась свекольным румянцем. Вика смотрела в тарелку. Витя нервно поправил очки.
— Ну что ж, — Эдуард посмотрел на Катю уже совсем другими глазами — уважительно, без тени снисходительности. — Раз такое дело, давай-ка, Катерина, думать, как твоему крестному помочь. Документы есть старые?
Катя кивнула:
— Есть, еще советские.
— Отлично. Я завтра позвоню кому надо. У меня в администрации свои люди. Но с условием: если землю отстоим, поставки — через тебя. Договорились?
Катя чуть заметно улыбнулась:
— Договорились.
Следующие две недели в семье, где раньше царил сонный покой, бурлила жизнь. Витя, сам от себя не ожидая, впрягся в изучение земельного кодекса — благо в поликлинике случилось затишье. Изольда Павловна, переступив через гордость, обзванивала бывших учеников. Вика возила Катю на своей машине к дяде Мише за справками, впервые в жизни наблюдая, как живут люди, у которых гуси важнее городских пробок.
Эдуард слов впустую не бросал: пара звонков нужным людям — и вопрос сдвинулся с мертвой точки. Чиновники, вчера еще настойчивые, вдруг стали вежливыми и уклончивыми.
В день, когда вопрос решился, собрались в гостиной у Изольды Павловны. Эдуард приехал с бутылкой коньяка и готовым договором.
— Ну что, Катерина, — сказал он, — давай бумагу. Михаил Петрович подпишет?
— Нет, — Катя достала из сумки сложенный лист. — Он мне генеральную доверенность оформил. Сам в город не выберется — посевная. Подпишу я.
Эдуард кивнул, пробежал глазами договор и вдруг хмыкнул:
— А это что за пункт? Комиссия за организацию? Двадцать пять процентов?
— Да, — спокойно ответила Катя. — Я все организовывала, я риски брала, я с вами договаривалась. Дяде Мише его деньги уйдут полностью, а это — мое.
Изольда Павловна, стоявшая в дверях, тихо ахнула и прижала руку к груди.
Эдуард расхохотался. Громко, раскатисто, от души.
— Молодец! — прогудел он. — Вика, смотри и учись! Такая женщина и мужа вытянет, и свекровь с дочкой пристроит. Уважаю!
Он размашисто подписал договор и протянул руку Кате.
— С почином, партнер.
Вика надулась, но смолчала. Кольцо с брюликом уже грело карман Эдуарда, и ссориться с ним из-за каких-то процентов невестки было бы глупо.
Вечером того же дня Эдуард, Витя и Катя сидели на кухне. Эдуард, разомлевший после бани, рассказывал:
— Знаешь, Вить, а я ведь сразу понял, что Катька твоя — особенная. Мишка мне про неё ещё полгода назад рассказывал: мол, золотая девка, а родня замужняя её не принимает, нос воротят. Я тогда и подумал: дай-ка гляну, что за люди. Если Вика с мамашей окажутся такими же, как он говорил, — ну, прости, Кать, но Мишка так и сказал: снобы, — то и знать их не хочу.
Он отхлебнул чаю.
— А вы впряглись. Всей семьей. И мать твоя звонила, стыдно ей было, а звонила. И Вика Катьку возила. И ты, Витёк, в юриста поиграл. Значит, не всё потеряно. Значит, люди вы нормальные. А Катька этот процент отстояла — ну, это вообще красота. Так что спасибо ей скажите. Это она вас вытянула.
Витя посмотрел на жену. Катя улыбнулась и пододвинула ему вазочку с вишневым вареньем.
Теперь на семейных застольях Изольда Павловна сама подвигает Кате тарелочку с нарезкой.
— Катюша, возьми кусочек. Это наше, домашнее. Кстати, вы слышали? Катя у нас теперь поставками занимается.
А недавно Витя застал мать на кухне за странным занятием: она аккуратно перекладывала привезенное Катей сало из вакуумного контейнера в старую бабушкину масленку, хрустальную, с тяжелой крышкой.
— Ты чего, мам? — удивился Витя.
— Так... эстетичнее, — смутилась Изольда Павловна. — И потом, в хрустале оно как-то... благороднее, что ли. Не в газете же подавать.
Катя, зашедшая следом, переглянулась с мужем и улыбнулась.
— Конечно, Изольда Павловна, — сказала она. — Хрусталь так хрусталь. Главное, чтобы вкусно было.
Свекровь поджала губы, но промолчала. А Катя, проходя мимо, чуть заметно подмигнула Вите.
Худой мир лучше доброй ссоры, особенно если этот мир сдобрен хорошей наливочкой, свежим салом и внезапно обнаружившимся семейным подрядом.