Андрей заснул в марте и не просыпался.
Нет, это неточно. Он просыпался — открывал глаза, иногда говорил что-то, однажды попросил воды и даже сам взял стакан. Но это был не он. Инсульт забрал из него что-то, что Надежда не умела назвать — не речь, не движение, а что-то другое. То, что делало его Андреем.
Они прожили вместе двадцать шесть лет.
Надежда привезла его домой из больницы в апреле, когда врачи сказали, что больше ничего не могут. Не в смысле «умирает» — в смысле «дальше сами». Она переставила мебель в спальне, купила специальную кровать, научилась ставить капельницы. Соседка Зоя иногда приходила помочь — она была медсестрой на пенсии и ничего не говорила лишнего, только делала.
Дочь звонила из Петербурга каждый день. В первый месяц предлагала приехать — Надежда отказалась. Не знала почему. Может, боялась, что если кто-то приедет, то происходящее станет совсем настоящим.
Она разговаривала с ним. Каждый день.
Рассказывала, что сварила на обед. Что соседский кот опять пролез в огород. Что в магазине снова нет нормального укропа. Что она нашла их старые фотографии — вот, смотри, здесь тебе тридцать два, ты тогда ещё носил усы, помнишь, я просила тебя сбрить, а ты не слушался.
Он не отвечал. Иногда смотрел на неё — долго, как будто изнутри что-то хотело выйти и не могло.
Она держала его за руку и молчала вместе с ним.
Ночами она выходила на кухню, садилась у окна и позволяла себе то, что днём было нельзя. Плакала — тихо, чтобы он не слышал. Думала: за что. Потом думала: это неправильный вопрос. Потом просто смотрела на улицу, где ничего не происходило — фонарь, мокрый асфальт, иногда кошка.
Однажды в три ночи она поймала себя на том, что думает: когда это кончится? — и испугалась этой мысли так, что встала и пошла к нему. Взяла его руку. Сидела до рассвета.
В июне он стал хуже.
Врач сказал — это ожидаемо. Надежда кивнула, как будто это что-то объясняло.
Была одна ночь — в конце июня, когда было особенно душно. Она открыла окно и легла рядом с ним, как раньше. Просто лежала рядом и слушала, как он дышит — неровно, с паузами, которые каждый раз казались ей последними.
— Андрюш, — сказала она в темноту. — Если тебе надо уйти — ты иди. Я справлюсь.
Она не знала, слышит ли он. Не знала, правда ли то, что она сказала.
Он умер в начале августа. Тихо, утром, пока она варила кашу на кухне. Она вошла — и сразу поняла, по тишине.
Дочь приехала в тот же день. Зоя пришла и взяла на себя всё, что нужно было взять. Люди приходили, что-то говорили, Надежда отвечала — правильно, как надо, она потом не помнила ни слова.
После похорон дочь предложила переехать в Петербург.
— Мам, ну что ты здесь одна.
— Я не одна, — сказала Надежда. — Здесь всё наше.
Дочь не стала спорить. Она вообще была умная девочка.
В сентябре Надежда перебрала его вещи.
Не выбросила — просто разобрала, сложила. В кармане старого пиджака нашла записку — клочок бумаги, его почерком: Надь, не забудь про страховку. И вообще — ты молодец. Без даты. Непонятно когда написал.
Она долго сидела с этой бумажкой.
Потом встала, поставила чайник, открыла окно.
Сентябрьский воздух пах антоновкой — соседская яблоня, она каждый год так пахла в это время. Андрей любил антоновку. Говорил: это единственный запах, от которого не устаёшь.
Она убрала записку в шкатулку, где лежали их кольца.
Там было место.