Телефон лежал экраном вверх.
Он забыл его на тумбочке, когда пошёл в душ. Я не собиралась смотреть. Вообще не собиралась — я шла за своими наушниками, которые куда-то засунула с вечера. Просто увидела экран. Просто увидела имя.
«Солнышко».
У меня нет такого имени в его телефоне. Я там «Оля». Просто «Оля», без всего.
Я взяла телефон. Руки не тряслись, вот что странно. Я открыла переписку — и читала стоя, посреди спальни, пока из ванной шумела вода.
Нас зовут Оля и Виталик. Это важно. Не «Ольга и Виталий» — мы так никогда друг друга не называли, даже когда злились. Мы познакомились в двадцать три года на дне рождения общего приятеля. Виталик тогда пролил на меня сок — полстакана апельсинового, прямо на белую кофту. Извинялся так искренне, что я сама чувствовала себя виноватой. Это было четырнадцать лет назад.
У нас двое детей. Кирилл, десять лет, Маша, семь. Кирилл похож на меня, Маша на него. Виталик это замечает и говорит, когда Маша делает что-то смешное: «Ну вот — моя дочь». Как будто это решает какой-то давний спор.
Я думала, мы нормальная семья.
Не идеальная. Нормальная.
В переписке было много.
Не то что я ожидала. Не фотографии, не «когда увидимся». Там было другое. Они переписывались про книги. Про какой-то сериал, который я не смотрю. Она писала длинно, с запятыми и без сокращений — редкость сейчас. Он отвечал короче, но отвечал. Вдумчиво как-то.
«Ты читал второй том? Там в конце совершенно другой Болконский».
«Читал. Но мне кажется, он и в первом уже сломался, просто сам не понял».
Я смотрела на это и не знала, что чувствую. Злость — была. Но под ней что-то другое, чему я не сразу нашла название.
Зависть.
Потому что мы с Виталиком так не разговариваем. Уже несколько лет. Мы разговариваем про Кирилла, про Машу, про то, кто едет в магазин, надо ли менять зимнюю резину и когда починят батарею в детской. Это не плохие разговоры. Это нужные разговоры. Но это не то.
Вода в ванной выключилась.
Я положила телефон обратно экраном вверх.
Он вышел с полотенцем на плечах, увидел меня посреди комнаты.
— Ты чего стоишь?
— Наушники искала, — сказала я.
— Они на кухне, я видел.
— А. Спасибо.
Я пошла на кухню. Нашла наушники. Сидела там минут двадцать, пила чай, который не хотела. За стеной он одевался, потом вышел, сказал, что едет на работу раньше — встреча какая-то перенеслась. Поцеловал меня в макушку. Обычно так делает.
Дверь закрылась.
Я взяла телефон, свой, и нашла в контактах «Галина Петровна». Его мама.
Мы с Галиной Петровной никогда не были близко. Не враги, нет. Просто — параллельные прямые. Она женщина конкретная, с мнением по любому вопросу и привычкой это мнение высказывать. Я научилась кивать и делать по-своему. Работало.
Она ответила на третьем гудке.
— Оля? Что случилось?
Почему все сразу думают, что случилось? Хотя — я ей никогда не звонила просто так. Никогда.
— Ничего не случилось, — сказала я. — Галина Петровна, можно я к вам приеду? Сегодня.
Пауза.
— Дети здоровы?
— Да.
— Виталик?
— Здоров.
Ещё пауза. Дольше.
— Приезжай, — сказала она. — Я дома.
Она живёт в сорока минутах на метро. Я ехала и смотрела в окно на тёмные тоннели и думала: зачем я вообще еду? Что я ей скажу? «Ваш сын переписывается с кем-то про Толстого, и мне от этого плохо»? Это звучит как бред.
Но я ехала.
Галина Петровна открыла дверь, оглядела меня с ног до головы — быстро, профессионально, как рентген.
— Проходи.
На кухне пах кофе и ещё что-то — корица, что ли. Она поставила передо мной чашку, не спросив, хочу ли. Сама села.
— Ну.
Я смотрела в чашку.
— Я нашла у него переписку, — сказала я. — С какой-то женщиной.
Галина Петровна молчала.
— Там не было ничего такого. Они про книги разговаривают. Но это — ну вы понимаете.
— Понимаю, — сказала она сухо.
— И я не знаю, зачем приехала к вам. Наверное, это глупо.
Она подняла свою чашку. Подержала двумя руками, как будто грелась.
— Не глупо, — сказала она. — Просто странно.
— Я знаю.
— К подруге не поехала?
— Подруга скажет «уходи от него». Или скажет «не придумывай». Оба варианта — мимо.
Галина Петровна посмотрела на меня внимательно. Впервые за, наверное, все четырнадцать лет — по-настоящему внимательно.
— А чего ты хочешь? — спросила она.
Я открыла рот. Закрыла.
— Не знаю, — сказала я честно.
Она говорила долго.
Не про сына — я ожидала, что она будет защищать его, объяснять, что я накручиваю. Но она говорила про себя. Про то, как её муж, отец Виталика, он умер восемь лет назад, однажды завёл переписку с женщиной из своего прошлого. Галина Петровна нашла случайно, как все находят.
— Там тоже ничего не было, — сказала она. — По крайней мере, в том смысле, в каком ты сейчас думаешь.
— А в каком было?
Она поставила чашку.
— Он был несчастен. Не со мной — вообще. Со своей жизнью. Он хотел стать архитектором, а стал инженером на заводе. Это разные вещи. Ему нужен был кто-то, с кем можно говорить о чём-то, что для него важно. А я — я не спрашивала. Некогда было, дети, работа, всё как у людей.
Я слушала.
— Я тогда устроила скандал, — продолжала она. — Большой. Он клялся, она ему никто, я верила и не верила одновременно. Потом всё успокоилось. Прожили ещё двадцать два года. Нормально прожили.
— Но вы не поговорили, — сказала я.
Она посмотрела на меня.
— Не поговорили, — согласилась она. Без интонации.
Домой я вернулась раньше, чем Виталик.
Забрала детей из школы, покормила, Кирилл делал математику, Маша рисовала что-то непонятное и говорила, что это олень. Олень был похож на табуретку, я сказала «красивый олень». Маша была довольна.
Виталик пришёл в половину восьмого. Устал — это видно по тому, как он ставит сумку, не вешает, а именно ставит, и на секунду остаётся стоять над ней.
Дети уже смотрели мультики.
Я сказала:
— Виталик, можем поговорить?
Он повернулся. Что-то в моём голосе, не знаю что именно, но что-то он услышал.
— Да. Конечно.
Мы сели на кухне. Я не говорила про телефон. Я спросила его — просто спросила, первый раз за несколько лет спросила всерьёз:
— Ты счастлив?
Он смотрел на меня долго.
— В смысле?
— В прямом. Ты счастлив. Вот так, как сейчас живёшь.
Он не ответил сразу. Это был хороший знак, как ни странно. Люди, которым хорошо, отвечают быстро. Люди, которые думают — молчат.
— Не всегда, — сказал он. — А ты?
— Я тоже не всегда.
За стеной Маша засмеялась — что-то в мультике. Громко, искренне, как умеют смеяться только дети.
Виталик смотрел на меня.
— Может, нам надо было давно вот так поговорить, — сказал он.
— Может, — согласилась я.
Я не рассказала ему про телефон. Не в тот вечер. Может быть — не расскажу никогда. Я ещё не решила.
Но мы просидели на кухне до одиннадцати. Говорили. По-настоящему, не про резину и батарею.
Галина Петровна не звонила. Не знаю, позвонит ли ему.
Это её выбор.
