Варя проснулась от того, что в квартире было слишком тихо. Обычно по утрам из кухни доносился запах кофе и грохот сковородок — Денис любил жарить яичницу с колбасой, даже если опаздывал на работу. Но сегодня было тихо и холодно. Она потянулась рукой к соседней подушке — пусто, и постель давно остыла.
— Денис? — крикнула она в пустоту.
Тишина.
Вставать не хотелось. За окном серое ноябрьское утро размазывало по стеклу мокрый снег, в трубах завывало отопление. Варя накинула халат, сунула ноги в тапки и поплелась на кухню. На столе лежала записка, придавленная солонкой. Корявые буквы, Денис всегда писал, как курица лапой:
«Варь, я ухожу. Так дальше нельзя. Ты вечно пилишь, денег нет, квартира маленькая, ребёнок орёт. Я встретил другую. Она нормальная, без заморочек. Вещи заберу потом. Не ищи меня. Денис».
Варя перечитала записку три раза. Слова не складывались в предложения, буквы прыгали перед глазами. Она села на табуретку, обхватила голову руками и попыталась вдохнуть. Вдох не получался, лёгкие сдавило, как будто кто-то сел на грудь.
Из комнаты донеслось кряхтенье — проснулась Настя. Восемь месяцев всего, кнопка маленькая, ещё и ползает толком не умеет, только переворачивается со спины на живот и обратно.
Варя встала, ноги не слушались, пошла в комнату, взяла дочку на руки, прижала к себе и завыла в голос, уткнувшись носом в детскую макушку, пахнущую молоком и детским кремом.
— Что же мы теперь делать будем, доча? — причитала она. — Что же мы теперь делать будем?
Настя молчала, только сосала кулак и таращилась на мать большими серыми глазами.
Денис объявился через неделю. Пришёл с двумя друзьями, не глядя на Варю, собрал свои вещи — куртки, джинсы, инструменты, которые хранил в прихожей, дурацкие железки от машины, спортивную сумку с гантелями. Варя стояла в дверях комнаты, держа на руках Настю, и смотрела, как он выносит свою жизнь.
— Денис, — сказала она тихо. — Ты хоть посмотри на дочку. Ты же отец.
Он остановился, покосился на Настю, и равнодушно отвернулся.
— Ладно, бывай, — бросил он и ушел.
Друзья его, два мужика в одинаковых синих куртках, потоптались, переглянулись и вышли следом, волоча мешки с барахлом. Варя стояла и слушала, как затихают шаги на лестнице. Потом подошла к окну и увидела, как они грузят всё в старую «Ниву», как Денис садится за руль, даже не обернувшись, как машина выезжает со двора и исчезает за поворотом.
Настя заплакала — то ли от того, что мать слишком сильно её сжала, то ли от того, что почувствовала что-то неладное. Варя очнулась, покачала дочку, поцеловала и пошла на кухню греть смесь.
Дальше было как в тумане. Первые полгода она выживала на детские пособия и редкие переводы от матери, которая жила в другом городе и сама еле сводила концы с концами. Денис алименты платить не спешил, находился неизвестно где, трубку не брал, потом и вовсе сменил номер. Варя ходила к приставам, писала заявления, но те только разводили руками: «Ищите, девушка, сами, у нас тут таких тысячи».
Соседи судачили. Баба Зина с первого этажа, вездесущая старуха с вечно поджатыми губами, тормозила Варю у подъезда:
— Что ж это он тебя бросил-то, Варь? Говорят, к бухгалтерше ушёл, к Ленке. Красивая, говорят, ухоженная, и без ребёнка. А ты вон вся исхудала, на себя не похожа. За собой следить надо, милая, мужики любят глазом.
Варя молчала, опускала голову и проходила мимо. Что она могла ответить? Что она спать перестала, потому что у Насти зубы режутся и она орёт по ночам? Что денег на парикмахера нет, потому что все уходят на памперсы и смесь? Что она сама себя в зеркале не узнаёт?
Подруги, которых было немного, поначалу звонили, ахали, предлагали помощь. А потом как-то рассосались, у каждой свои проблемы, свои мужики, свои разборки. Одна Света ещё заезжала иногда, привозила пакет с детскими вещами, из которых уже выросли её пацаны, и говорила:
— Ты держись, Варь. Прорвёмся. Они, козлы, все одинаковые.
Варя кивала, а сама думала: как прорваться, если сил нет, если ночью встаёшь к ребёнку в пятый раз, а утром надо бежать в молочную кухню, потом стирать, гладить, убирать, и так по кругу, день сурка, месяц сурка, год сурка.
Когда Насте исполнился год, Варя поняла: надо что-то делать. Деньги таяли, как снег весной. Мать прислала последнюю тысячу и сказала: «Варь, извини, сама еле тяну, пенсия маленькая, а лекарства дорогие». Варя не обижалась, она вообще перестала обижаться, потому что на обиды не было сил.
Она вспомнила, что в школе неплохо шила, даже на уроках труда учительница хвалила и говорила: «Тебе бы, Варя, в швейное училище идти, талант у тебя». Но Варя тогда хотела быть экономистом, как все, поступила в техникум, забеременела, бросила, вышла замуж, а теперь вот сидит с грудным ребёнком и думает, как прокормить семью.
Швейная машинка «Чайка» досталась от бабушки. Старая, допотопная, с ножным приводом, но еще работала. Варя почистила её, смазала, заправила нитки и попробовала сшить Насте штанишки из старой простыни. Получилось криво, но держалось. Потом сшила распашонку, потом платьишко. А когда соседка тётя Люда увидела, как Настя щеголяет в обновках, и спросила: «Варь, а можешь мне платье ушить? А то купила в магазине, а оно висит как на корове седло». Варя ушила. Тётя Люда осталась довольна, сунула ей триста рублей и сказала: «Ты это, если чё, я ещё приду».
С тех пор и пошло. Сначала соседи, потом знакомые соседей, потом сарафанное радио. Варя обклеила подъезд объявлениями: «Ремонт одежды, пошив на заказ. Недорого». Телефон надрывался. Людям вечно надо что-то ушить, подшить, залатать, переделать. А Варя бралась за всё — от детских рубашек до вечерних платьев, училась по журналам, читала форумы, купила бэушные оверлок.
Денис объявился через два года, когда Настя уже вовсю бегала и говорила предложениями. Пришёл пьяный, ввалился в квартиру без стука, замок Варя так и не поменяла, всё руки не доходили.
— Че надо? — спросила она, загораживая собой проход в комнату, где смотрела мультики Настя.
— Дай на дочь посмотреть, — он икал и покачивался. — Имею право.
— Какое право? Ты алименты платил? Ты звонил хоть раз? Ты вообще кто?
— Я отец! — заорал он, и из комнаты высунулась испуганная Настя.
— Мама, кто это?
— Никто, доча, иди мультики смотри, — Варя захлопнула дверь и повернулась к Денису. — Убирайся, пока я полицию не вызвала.
Он тогда ушёл, но осадочек остался. Настя потом долго спрашивала: «Мама, а почему дядя злой? А это мой папа? А где он живёт? А почему он к нам не приходит?». Варя отвечала как могла, выкручивалась, придумывала сказки про лётчика, который далеко и часто в командировках, но Настя росла, и сказки становились всё менее убедительными.
А ещё была Лидия Степановна, бывшая свекровь. Та объявилась, когда Насте исполнилось три. Припёрлась в гости с тортом и куклой, сидела на кухне, пила чай и причитала:
— Ой, Варечка, как же вы тут без нас? Ой, какая Настенька большая, на Дениску похожа, такие же глазки, такие же бровки. А Дениска-то с Ленкой разбежался, не сложилось у них. Может, вы бы снова? А? Варь, а?
Варя тогда встала, взяла торт, куклу и выставила всё это за дверь, а следом и саму Лидию Степановну.
— Не приходите больше, — сказала она спокойно. — Не надо нам ничего. Ни от вас, ни от него. Жили без вас, и дальше проживём.
Свекровь обиделась, нажаловалась сыну, тот позвонил, наорал. Варя бросила трубку и заблокировала номер. С тех пор они не общались.
Вот так и жили. Варя шила, Настя росла. Деньги появлялись и исчезали, заказы то шли косяком, то пропадали на недели. Варя научилась экономить на всём. Последний раз красилась года два назад, стриглась сама, одежду покупала в секонд-хенде и перешивала под себя. Зато Настя всегда была одета лучше всех в саду — Варя шила ей платья, сарафаны, курточки, шапки с помпонами. Воспитательницы ахали: «Настя, какое у тебя красивое платье! Где мама купила?». А Настя гордо отвечала: «Мама сама сшила. Моя мама всё умеет».
Февраль в тот год выдался злым.
Морозы ударили такие, что старые трубы в пятиэтажке не выдерживали, и каждую неделю то в одном, то в другом подъезде стояло болото из горячей воды и ржавчины. В квартире у Вари батареи грели еле-еле, приходилось включать обогреватель, от которого щелкал счетчик и наматывал киловатты, съедая и без того тощий бюджет.
Настя болела два раза за февраль. Сначала орви, потом какой-то непонятный вирус с температурой под сорок. Варя сидела с ней, теребила в руках телефон и пересчитывала копейки в кошельке. Лекарства стоили бешеных денег, а Настя, даже с температурой, требовала внимания, сказок и чтобы мама была рядом. Варя читала ей вслух, держа на коленях недошитое платье для какой-то важной дамы из налоговой, и тыкала иголкой в пальцы, потому что смотрела не на ткань, а в мокрые Настины глаза.
— Мам, а когда я выздоровлю, мы пойдем гулять? — шептала Настя пересохшими губами.
— Пойдем, доча, обязательно пойдем. Снеговика слепим.
— А папа с нами пойдет?
Варя застывала. Этот вопрос всплывал регулярно, раз в месяц примерно, и каждый раз выбивал почву из-под ног. Она уже придумала десяток ответов: папа в командировке, папа далеко, папа работает на севере вахтовым методом. Но Настя росла, и ответы становились всё менее правдоподобными.
— Насть, мы же с тобой говорили про это. Папа живет отдельно. У него своя жизнь.
— А почему он мне не звонит? Лидке из старшей группы папа звонит каждый день, я сама слышала, как она по телефону разговаривала. А мне никто не звонит.
Варя откладывала шитье, ложилась рядом с дочкой, обнимала ее, чувствуя, как горит детское тельце.
— Потому что Лидкин папа хороший, а наш… Ну, наш просто такой человек. Он не умеет любить, наверное. Не научили его.
— А меня он любит?
— Любит, конечно. Просто по-своему.
Настя вздыхала, сворачивалась калачиком и засыпала, а Варя лежала без сна и смотрела в потолок, на котором отслаивалась старая побелка. И думала: за что? За что ей это? Чем она заслужила такую жизнь — без мужа, без денег?
Звонок от Дениса раздался двадцать пятого февраля, когда Варя кормила Настю ужином. Номер был незнакомый, но она почему-то сразу поняла — он. Чувство не обмануло.
— Слушаю.
— Варь, привет. Это Денис.
Голос пьяный, наглый, как будто и не было стольких лет молчания. Как будто он вчера из дома ушел, а не бросил её с восьмимесячным ребёнком.
— Чего тебе?
— Да ничё. Мать моя звонить будет. Ты это, не бросай трубку сразу. Она к Настьке на утренник хочет прийти, Восьмого марта. Внучку поздравить.
У Вари внутри всё оборвалось и заледенело.
— Что? — переспросила она, надеясь, что ослышалась.
— Ну мать, говорю, хочет прийти. Бабка она всё-таки, имеет право. Ты там не выступай, поняла? Пусть приходит, конфет принесёт, игрушку. Че тебе, жалко?
Варя встала из-за стола, вышла в коридор, чтобы Настя не слышала. Руки дрожали так, что телефон выскальзывал.
— Ты охренел совсем? — зашипела она в трубку. — Твоя мать три года внучку не видела, ни разу не позвонила, не поинтересовалась, живы мы вообще или нет. А теперь на тебе — утренник! Подарки! Бабка называется! Да пошёл ты со своей матерью!
— Ты че, рамсы попутала? — заорал Денис. — Я тебе ща объясню, как по-хорошему разговаривать! Мать моя придёт, и точка! Я её привезу, она посидит, на ребёнка посмотрит. И не вздумай выступать, поняла? Я тебе не чужой, я отец, у меня права есть!
— Какие права, Денис? — Варя уже не сдерживалась, голос срывался на визг. — Ты алименты платил? Ты ей подарки дарил? Ты хоть раз спросил, как она, чем болеет, что ест? Нет! А теперь мамочка твоя решила внучку повидать! Поздно, Денис. Очень поздно.
— Ничё не поздно, — он уже не орал, а цедил сквозь зубы. — Завтра приеду, поговорим. Ты у меня попрыгаешь.
Он бросил трубку. Варя стояла в коридоре, прижавшись лбом к холодной стене, и пыталась унять дрожь в коленях. Из комнаты выглянула Настя:
— Мам, кто звонил?
— Никто, доча, ошиблись номером. Ешь давай, каша стынет.
Она вернулась за стол, натянула улыбку, но Настя смотрела внимательно, по-взрослому, и Варя поняла: дочь уже всё видит, всё понимает, просто молчит, потому что знает — матери и так тяжело.
В тот вечер Варя долго думала. Думала о том, как пять лет назад стояла у окна и смотрела, как Денис грузит свои шмотки в «Ниву». Как плакала, прижимая к груди спящую Настю. Как клялась себе, что никогда больше не позволит этому человеку войти в их жизнь.
А теперь он врывается снова. С требованиями, с угрозами, с этой своей матерью, которая когда-то сказала Варе: «Ты моего сына недостойна, ты никто, из простой семьи, без приданого, без образования. Денис нашёл бы себе получше, да жениться успел».
И ведь нашёл. Ту самую Ленку. А теперь и с Ленкой не сложилось, и мамочка решила, что внучка — это всё-таки актив.
Варя не спала почти всю ночь. Прокручивала в голове варианты: не открывать дверь, вызвать полицию, написать заявление об угрозах. Но полиция — это смешно, Денис же не с ножом придет, а просто пьяный и наглый. А с пьяными и наглыми наши доблестные органы разбираться не любят, особенно когда дело касается семейных разборок.
Утром пришло сообщение от Лидии Степановны. Длинное, витиеватое, с кучей ошибок: «Варя, здравствуйте, это мама Дениса. Я хочу прийти на утренник к Насте, поздравить её с праздником. Я купила ей подарок, хорошую куклу, дорогую. Денис сказал, что ты против, но я надеюсь, что ты поймёшь, бабушка всё-таки. Ответь, пожалуйста».
Варя прочитала, усмехнулась и набрала коротко: «Не надо».
Через час пришло новое сообщение: «Варя, не будь жестокой. Я старенькая, у меня сердце, я могу не дожить до следующего года. Дай увидеть внучку».
Варя не ответила. Она вообще выключила звук на телефоне и зарылась в работу. Заказов перед Восьмым марта было — валом. Женщины хотели быть красивыми, хотели новые платья, юбки, блузки. Кто-то заказывал для себя, кто-то для дочек на утренники, кто-то для мам и свекровей. Варя брала всё, даже когда сил уже не было. Деньги решали всё.
Она сидела за машинкой допоздна, иногда до двух-трёх ночи, а в шесть утра вскакивала кормить Настю завтраком и собирать в сад. Потом бегом домой — и снова за строчку. Иногда засыпала прямо за столом, лицом в ткань, и просыпалась от того, что немела шея и затекала спина.
Настя в эти дни была предоставлена сама себе. Смотрела мультики, рисовала, играла в куклы, иногда подходила к матери и молча обнимала со спины. Варя гладила её по голове, целовала в макушку и говорила: «Потерпи, доча, скоро праздник, я всё сделаю, и мы заживём».
— Мам, а у меня будет платье на утренник? — спросила Настя как-то вечером, глядя, как мать строчит очередной заказ.
— Будет, конечно. Я тебе такое платье сошью — все девочки обзавидуются.
— А какое?
— Белое, с блёстками. Красивое.
— А когда сошьёшь?
— Скоро, доча. Вот эти заказы доделаю и сразу за твоё возьмусь.
Настя кивала и уходила в комнату, а Варя смотрела на календарь и понимала: времени почти не осталось. До утренника — три дня. А у неё ещё два платья для каких-то тёток, юбка для соседки и костюм для девочки из старшей группы. А Настино платье даже не раскроено.
Двадцать седьмого февраля позвонила мать. Из другого города, с вечными жалобами на здоровье и цены.
— Варь, как вы там? — голос у неё был уставший, простуженный. — Настька как?
— Нормально, мам. Работаю много. Заказов куча.
— Ты хоть спишь?
— Сплю, мам, не переживай.
— А Денис не объявлялся?
Варя помолчала. Матери она старалась не рассказывать о своих проблемах, всё равно помочь та ничем не могла, только лишний раз расстраивалась.
— Нет, мам, всё тихо.
— Ну и слава Богу. А я тут болею всё, давление скачет, таблетки дорогие. Ты бы хоть внучку привезла показать, а то я её уже год не видела.
— Привезу, мам, обязательно. Как разгребусь немного, так и привезу.
— Ну да, ну да, — мать вздохнула. — Ладно, работай. Я позвоню ещё.
Варя положила трубку и вдруг поняла, что уже год не видела мать. И что мать, наверное, тоже одинока, тоже нуждается в помощи и внимании, но у Вари просто нет сил на всех. Есть Настя — и это максимум, что она может вытянуть.
Двадцать восьмого февраля Денис пришёл лично.
Варя открыла дверь, думая, что это курьер с тканью, которую она заказала, а на пороге стоял он. Постаревший, опухший, в грязной куртке.
— Чего припёрся? — спросила Варя, не пуская его через порог.
— Дай пройти, поговорить надо.
— Нечего нам с тобой говорить. Уходи.
— Слышь, Варь, не борзей, — он попытался отодвинуть её плечом, но Варя упёрлась ногами в пол и не пустила. — Я к дочери пришёл. Имею право.
— Какое право, Денис? Ты ей кто? Ты её с днём рождения ни разу не поздравил, ты алименты не платил! Какое у тебя право?
— Я отец! — заорал он, и из комнаты выбежала Настя, испуганная, с куклой в руках.
— Мама, кто это?
— Никто, доча, иди к себе, — Варя попыталась закрыть дверь в комнату, но Денис уже увидел дочь.
— Настя! — закричал он пьяным голосом. — Иди к папе! Папа пришёл!
Настя замерла, глядя на этого чужого страшного дядю, и вдруг разревелась. Громко, навзрыд, как умеют плакать только маленькие дети, когда им очень страшно.
— Убирайся! — заорала Варя, толкая Дениса в грудь. — Ты видишь, ты её напугал! Убирайся, скотина!
Он отшатнулся, но не уходил. Стоял на лестничной площадке и смотрел, как Варя подхватила Настю на руки, как прижала к себе, как закрыла дверь перед его носом.
— Варь, открой! — он долбил кулаком в дверь. — Я всё равно приду! И мать придёт! Ты от нас не спрячешься!
Варя стояла в коридоре, прижимая к себе ревущую Настю, и слушала эти удары. Каждый отдавался в груди, в висках, в позвоночнике. Она зажмурилась и прошептала:
— Тихо, доча, тихо. Это просто злой дядя. Он уйдёт сейчас. Он уйдёт.
Денис ушёл не сразу. Долбил ещё минут пять, потом пнул дверь ногой и утопал, матерясь на весь подъезд. Варя слышала, как хлопнула входная дверь внизу, и только тогда перевела дух.
Настя плакала долго, успокаивалась, потом снова начинала. Варя поила её чаем с мёдом, читала сказки, качала на руках, как маленькую. А сама думала: что дальше? Что будет, если он придёт снова? Если приведёт мать? Если ворвётся в квартиру, когда Настя одна? Страх ледяной рукой сжимал горло.
Она вызвонила участкового. Тот пришёл через два часа, выслушал, кивнул, записал показания.
— Заявление писать будете?
— Буду.
— Пишите. Только толку мало. Он же не бил вас, не угрожал конкретно, просто орал. Максимум — штраф за мелкое хулиганство. А так — семейные дела, наши не любят в это лезть.
— А если он снова придёт?
— Вызывайте полицию сразу. И дверь укрепите. Цепочку поставьте, глазок. И соседям скажите, чтоб звонили, если что.
Участковый ушёл, оставив Варе копию заявления и чувство полной беспомощности. Она смотрела на эту бумажку и понимала: защиты нет. Ни от кого. Только она сама.
На следующее утро она пошла в хозяйственный магазин и купила мощный засов. Мужик в магазине, глядя на её затравленное лицо, спросил:
— Сама ставить будешь?
— Сама.
— Помочь?
— Не надо. Справлюсь.
Она справилась. Потратила полдня, сверлила дверь, вкручивала шурупы, ругалась, когда дрель соскальзывала и царапала косяк. Но засов встал намертво. Теперь, когда Варя закрывала его изнутри, никто не мог войти. Ни Денис, ни его мать, ни кто-либо ещё.
Двадцать девятого февраля случилось несчастье у заказчицы. Та самая дама из налоговой, для которой Варя шила вечернее платье, позвонила и сказала, что платье нужно срочно переделать — она похудела на три сантиметра в талии.
— Как похудела? — переспросила Варя, чувствуя, как внутри закипает бешенство. — Я же примерку делала, всё нормально было!
— Ну я решила сесть на диету, чтобы к празднику сиять, — пропела дама. — И вот, минус три сантиметра. Вы уж перешейте, мне очень надо. Я доплачу.
Варя хотела послать её куда подальше, но вспомнила про Настины ботинки и сдержалась.
— Хорошо, перешью. Привозите.
Дама приехала через час, крутилась перед зеркалом, цокала языком, капризничала. Варя стискивала зубы и улыбалась. Потом, когда дама ушла, Варя разложила платье на столе и поняла, что перешивать его — это ещё полдня работы. А у неё Настино платье не начато.
Ночью с двадцать девятого на первое марта она не спала вообще. Доделывала юбку для соседки, потом кроила костюм. Глаза слипались, игла несколько раз втыкалась в пальцы, но Варя не останавливалась. Остановиться значило провалить заказы. Провалить заказы — остаться без денег. Без денег — не купить Насте ботинки. Круг замыкался.
Утром первого марта она проводила Настю в сад и рухнула спать на два часа. Проснулась разбитая, с головной болью, но надо было вставать и продолжать.
Второго марта позвонила Лидия Степановна. Варя не ответила. Та прислала эсэмэску: «Я всё равно приду. И Денис придёт. Ты не имеешь права запрещать бабушке видеть внучку».
Варя удалила сообщение и заблокировала номер.
Третьего марта Настя спросила:
— Мам, а бабушка у меня есть?
Варя замерла.
— Какая бабушка?
— Ну, папина мама. Мне Лидка сказала, что у неё две бабушки, и обе ей подарки дарят. А у меня только одна, твоя мама, и она далеко. А папина где?
Варя присела перед дочкой, взяла её за руки.
— Насть, папина мама… Она есть, конечно. Но мы с ней не общаемся.
— Почему?
— Потому что… ну, сложно. Она обидела меня когда-то. И вообще, они не хотели с нами дружить.
— А теперь хотят?
— С чего ты взяла?
— Лидка сказала, что её бабушка всегда хотела с ней дружить, потому что бабушки должны дружить с внучками.
Варя вздохнула. Чёртова Лидка со своими бабушками.
— Насть, бывает по-разному. Некоторые бабушки не хотят дружить. И мы не можем их заставить.
— А моя бабушка не хочет?
— Не знаю, доча. Не хочу об этом говорить. Давай лучше про платье твоё поговорим.
Настя мгновенно переключилась. Глаза загорелись.
— А какое оно будет? А блёстки будут?
— Всё будет, — пообещала Варя. — Самое красивое платье в мире.
Вечером она наконец раскроила Настино платье. Разложила на столе белый фатин, атлас, мишуру, и сердце забилось чаще. Оно будет идеальным. Настя будет самой красивой в саду.
Она шила всю ночь. Иголка мелькала в пальцах, оверлок стрекотал, голова гудела, но Варя не останавливалась. К утру платье было готово. Почти. Остались только мелкие детали — пришить несколько блёсток, подрубить низ, приделать обруч на голову.
Утром она отвезла заказы заказчикам, получила деньги, заехала в магазин, купила продукты и Насте новые ботинки. Дочка примеряла их дома, прыгала по комнате и кричала: «Мама, смотри, как красиво! Они розовые! Я хочу в них завтра на утренник!»
— В них и пойдёшь, — улыбнулась Варя. — И в новом платье.
— А платье готово?
— Почти. Сегодня доделаю.
— А можно посмотреть?
— Нельзя. Сюрприз.
Настя надулась, но спорить не стала. Легла спать пораньше, чтобы утро наступило быстрее.
Варя села за машинку в одиннадцать вечера. Настя спала, за окном выл ветер, где-то лаяли собаки, в соседней квартире играла музыка. Варя шила и думала о том, как завтра Настя выйдет в этом платье, какая она будет красивая, как все будут смотреть и восхищаться. И плевать на Дениса, на его мать, на сплетни бабы Зины. Есть только она и дочь. И это платье, которое она шьёт с любовью.
В пять утра платье было готово. Варя повесила его на плечики, на видное место, чтобы Настя утром увидела, и поплелась на кухню варить кофе. Спать уже не имело смысла. Через час вставать, собираться, идти в сад.
Она пила кофе, смотрела в окно на розовеющее небо и чувствовала странное спокойствие. Всё позади. Все заказы сданы, платье готово, ботинки куплены. Можно выдохнуть, хотя бы на один день.
В шесть утра проснулась Настя. Выбежала в трусиках и майке, увидела платье и замерла. Потом подбежала, потрогала фатин, прижалась щекой к атласу.
— Мама... — выдохнула она. — Это самое красивое платье на свете.
— Примерять будешь?
— Да!
Она надела платье и закружилась по комнате, разметая вокруг себя белые облака фатина. Варя смотрела и улыбалась. Слёзы текли по щекам, но это были хорошие слёзы.
В сад они пришли за десять минут до начала утренника. Раздевалка была забита детьми и родителями, все суетились, поправляли костюмы, делали фото. Настя в своём платье произвела фурор. Мамочки оборачивались, шептались: «Смотрите, какое платье, где взяли?», «Наверное, дорогое». А Настя гордо отвечала: «Мама сама сшила!».
Варя чувствовала, что глаза слипаются. Она держалась из последних сил, пила воду, щипала себя за руку, но организм требовал своё. Когда дети зашли в музыкальный зал, Варя плюхнулась на стул в заднем ряду и закрыла глаза. Только на минуту...
В зале было тепло, пахло духами, воспитатель что-то говорила в микрофон, дети читали стихи. Варя боролась со сном, но веки тяжелели, голова клонилась, и через несколько минут она провалилась в темноту.
Она не слышала, как объявили Настю. Не слышала шёпота за спиной: «Смотрите, спит! Ну надо же, утренник ребёнка проспать». Не видела, как полная блондинка в розовом костюме толкнула локтем подругу и хихикнула: «С похмелья, наверное».
Настя вышла в центр зала, поправила платье и замерла. Она искала глазами маму. Нашла быстро — Варя сидела с краю, склонив голову набок, и спала. Рядом сидела какая-то тётя и снимала на телефон своего ребёнка.
— Мама, — тихо сказала Настя, но Варя не услышала.
— Настенька, начинай, — поторопила ведущая.
Настя посмотрела на спящую мать, на её бледное лицо, на тёмные круги под глазами, на руки, которые лежали на коленях, в мелких ранках от иголок. И вдруг сказала громко, на весь зал:
— Не будите маму. Она всю ночь работала. Она мне платье шила.
В зале стало тихо. Так тихо, что было слышно, как за окном проехала машина. Блондинка в розовом подавилась воздухом и уставилась на Настю. Воспитатель замерла с микрофоном. Родители переглядывались, кто-то виновато опустил глаза.
А Настя стояла в центре зала в своём белом фатиновом платье, с блёстками на лифе, и читала стихотворение. Громко, чётко, ни разу не сбившись. Она смотрела на спящую мать и читала про мамин праздник, про весну, про любовь.
Когда она закончила, в зале грянули аплодисменты. Кто-то крикнул: «Молодец!». Настя поклонилась и побежала к маме.
Варя проснулась от шума и топота маленьких ножек. Она дёрнулась, не сразу поняв, где находится. Рядом стояла Настя и улыбалась.
— Мама, я стих рассказала! — закричала она. — Ты слышала?
Варя протёрла глаза, обняла дочку.
— Слышала, доча, конечно слышала. Молодец.
— Ты спала, — Настя прижалась к ней. — Но ничего, ты устала. Пойдём домой?
— Пойдём, — Варя встала, чувствуя, как затекла спина. К ним подошла та самая блондинка в розовом.
— Вы извините, — сказала она, глядя в сторону. — Мы тут… ну, это. Хорошая у вас дочка. Очень хорошая. И платье красивое.
Варя кивнула, ничего не понимая, и пошла к выходу. В раздевалке к ней подходили другие мамы, хвалили Настю, интересовались, где можно заказать пошив. Варя отвечала механически, думая только о том, как бы добраться до дома и лечь спать.
Дома она рухнула на диван и проспала до вечера. Проснулась от того, что Настя гладила её по голове.
— Мам, вставай, я блинов хочу. Ты обещала.
Варя открыла глаза, посмотрела на дочку и улыбнулась.
— Блинов говоришь? Будут тебе блины.
Она встала, пошла на кухню, сделала тесто. Настя вертелась рядом, помогала, пачкалась в муке и смеялась. Было хорошо.
Вечером, когда Настя уснула, Варя достала телефон и увидела сообщение с незнакомого номера: «Варвара, здравствуйте. Я мама Юры Галкина, того мальчика, который стих забыл на утреннике. Вы не могли бы сшить ему костюм? Нам очень понравилась ваша работа. Спасибо вашей дочке, она научила моего сына не стесняться. Высылаю видео, как ваша Настя рассказала стихотворение. Пусть у вас всё будет хорошо».
Варя перечитала сообщение, несколько раз посмотрела видео. Потом посмотрела в сторону комнаты, где спала Настя. Подошла, поправила одеяло, поцеловала дочку в щёку.
— Спасибо тебе, родная, — прошептала она. — Что ты у меня есть.
За окном шумел вечерний город, где-то лаяли собаки, хлопали двери подъездов. А в маленькой квартирке на пятом этаже было тихо и тепло. И Варя вдруг поняла: всё будет хорошо. Обязательно будет. Потому что есть ради кого жить и ради кого не спать ночами. Впервые за много лет она не чувствует тяжести в груди.
Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.