Повестка пришла утром, когда я раскатывала тесто для яблочных пирожков. Конверт с гербовой печатью и мир замер.
— Мам, а чё это? — Дима заглянул через плечо, жуя яблоко.
— Ничего, солнышко. По работе. — Я вытерла руки о фартук и прочитала: «...об установлении порядка общения с внуком...» Клара Семёновна, моя бывшая свекровь, подаёт на меня в суд. Требует видеться с Димой.
Пальцы правой руки сами сжались в кулак. Я смотрела на печать и видела не герб, а ту декабрьскую ночь. Минус тридцать, я с животом прусь через сугробы к станции, а за спиной хлопает дверь особняка.
В кармане завибрировал телефон. Номер я узнала сразу, не меняла, надеялась, что эти люди исчезли навсегда.
— Алло, Наташа? — голос старушечий, дрожащий, с фальшивыми нотками заботы. — Получила, поди, бумагу? Ты уж не серчай, Димке нужна семья, мы имеем право.
— Вы уже однажды пытались меня на тот свет отправить, — сказала я спокойно, глядя в окно. — Второго шанса я вам не дам. Увидимся в суде.
Отключилась и разжала пальцы. Ладонь покраснела, на ней остались четыре белых полумесяца от ногтей. «Ничего, — сказала я себе. — Ты сильная и выстоишь».
Клара Семёновна вышвырнула меня из дома моего мужа Сергея. Она сидела в кресле, как королева, в костюме от Шанель, и бросала на столик конверт с деньгами: «Уходи, ты гиря на его ногах. А ребёнок... сама разберёшься. ДНК не докажешь, у Сергея справка о бесплодии есть. Поняла? Ничего тебе не светит».
Я тогда не взяла деньги.
Ушла пешком через сугробы, прикрывая живот руками. А через месяц родила Диму. Жила в деревенском доме без света и воды. Помогал дядя Коля, сосед-плотник. Через два года открыла пекарню. Сначала пекла по ночам, пока сын спал. Потом наняла помощницу. Теперь у меня своя «Сдоба» в райцентре, дом отремонтирован, сын ходит в хорошую школу. А Воронцовы? Сергей спился, особняк продали за долги. Клара Семёновна осталась одна в съёмной однушке. И тут она вспомнила про внука.
Адвокат, которого я наняла, оказался толковым. Марина Викторовна молодая женщина, чуть старше меня, быстрая и цепкая. Изучила иск, покачала головой:
— Требуют установления порядка общения. Мотивируют тем, что бабушка имеет право на внука, а вы препятствуете. Есть какие-то документы, подтверждающие, что она вас выгнала?
— Только мои слова. Но… — я замялась. — Перед разводом они подделали справку о бесплодии Сергея. Чтобы я не могла требовать алименты.
Марина Викторовна подняла бровь.
— Подделали? Это уже уголовка. Но доказать сложно… Столько лет прошло.
— Я знаю.
В следующие две недели я жила на два фронта: пекарня и архивы. Подняла старые чеки, звонила в ту клинику, где Сергей «лечился от бесплодия». Клиника закрылась, врачи разъехались. Но одна медсестра, пожилая женщина, жила в том же городе. Я нашла её через знакомых.
— Вы помните семью Воронцовых? — спросила я, когда она открыла дверь. — Клару Семёновну?
Она побледнела.
— А вы кто?
— Невестка, которую они выгнали семь лет назад. Мне нужна правда.
Она молчала долго. Потом тяжело вздохнула:
— Я тогда работала в регистратуре. Она приходила, просила справку о бесплодии сына. Я своими ушами слышала, как она договаривалась с главврачом. «Сколько?», спрашивала. Деньги немалые заплатила.
— Вы можете это подтвердить?
— Могу. Я тогда уволилась, потому что видеть эту ложь не могла. А недавно… — она осеклась. — Недавно она сама мне звонила. Предлагала деньги, чтоб я молчала, если кто спросит. А я сказала — убирайтесь, не позорьтесь.
Я рассказала Марине Викторовне про Тамару Ивановну и то, что она лично слышала разговор Клары Семёновны с главврачом.
— Этого мало, — покачала головой адвокат. — Её слова против их слов.
— А если найдём того главврача?
Марина Викторовна задумалась. Через день она сделала официальный запрос в частный медицинский центр, где теперь работал Борисов — тот самый главврач. Обычный запрос: подтверждение стажа, копии документов о квалификации.
Через неделю пришёл ответ. А ещё через три дня — странный конверт без обратного адреса. Внутри лежали три листа, исписанные мелким почерком: даты, фамилии, суммы. Среди записей я нашла: «Воронцова К.С. — справка о бесплодии — 50 000».
— Это его личная тетрадь, — тихо сказала Марина Викторовна, разглядывая листы. — Кто-то там очень не любит Борисова.
Мы переглянулись. Я вспомнила слова Тамары Ивановны: «У него была привычка всё записывать».
Адвокат усмехнулась:
— Теперь у нас есть не только свидетель, но и улика.
— Этого достаточно, чтобы подать встречный иск, — сказала адвокат. — И вызвать свидетелей.
До суда оставалось три дня, когда на пороге моей пекарни появился Сергей. Я узнала его не сразу. Опухший, небритый, в дешёвой куртке. От былого мажора ничего не осталось.
— Наташа, — сказал он сипло. — Дай денег.
Я смотрела на него и чувствовала только брезгливость.
— Сергей, ты серьёзно? Ты пришёл просить денег, чтобы твоя мать могла отсудить у меня сына?
— Она бабка. Имеет право.
— А ты имеешь право? Ты хоть раз заплатил алименты?
— Ты сама меня бросила, а я тебя любил! Я пью чтобы забыть тебя но немогу, ты мне жизнь сломала, тварь!
Он отвёл глаза.
Я усмехнулась.
— Передай матери: на суде увидимся.
И закрыла дверь перед его носом. В этот раз я не дам им сломать меня.
Зал суда был маленький и душный. Мы сидели на разных скамьях: я с Мариной Викторовной, Клара Семёновна со своим адвокатом, молодым циничным типом. Сзади сидел Сергей, мутным взглядом пялился в окно. Представитель опеки сухая женщина в очках просматривала документы.
Судья, женщина лет пятидесяти, открыла заседание.
— Истица, обоснуйте требования.
Клара Семёновна встала. На ней было старенькое кашемировое пальто, когда-то дорогое, но теперь потёртое. Поправила шляпку и заговорила тонким, дрожащим голосом:
— Ваша честь, я бабушка. У меня есть право видеть внука. Моя невестка… — она кивнула на меня, — Наташа, она сирота, выросла в детдоме, у неё нет корней. А у нас семья, традиции. Димка должен знать своего отца и бабушку. Я старенькая, больная, хочу понянчить внука, пока не померла, а она не пускает. Кровь не водица, ваша честь! У него есть род, а она его отрывает от корней.
Я сидела с каменным лицом.
Судья посмотрела на меня:
— Ответчица, ваше слово.
Я встала.
— Ваша честь, эта женщина выгнала меня из дома, когда я была на седьмом месяце беременности. На улицу, в минус тридцать. Она дала мне пятьдесят тысяч рублей, чтобы я уехала и забыла дорогу. Она подделала справку о бесплодии своего сына, чтобы я не могла получить алименты. Хотела, чтобы я усохла в деревне с ребёнком. А теперь, когда её планы провалились, они с сыном всё потеряли, она вспомнила про внука. Простите, но какое право имеет человек, который так с нами поступил, претендовать на общение с ним?
Адвокат Клары Семёновны вскочил:
— Ваша честь, это клевета! Истица — пожилая женщина, она заботилась о невестке, та сама ушла…
— У нас есть доказательства, — перебила Марина Викторовна, вставая. — Мы предоставляем суду копии платёжных документов, подтверждающих, что Клара Семёновна Воронцова оплатила счёт частной клиники на крупную сумму. В этой клинике была оформлена подложная справка о бесплодии её сына Сергея Воронцова. Также у нас есть свидетель бывшая медсестра этой клиники, которая готова дать показания.
В зале повисла тишина. Клара Семёновна дёрнулась.
— Это ложь! — закричала она. — Она меня оговорить хочет!
— Вызовите свидетеля, — сказал судья.
В зал вошла немолодая женщина, которую я нашла неделю назад. Тамара Ивановна, медсестра. Села на стул и сложила руки на коленях.
— Расскажите суду, что вам известно, — попросила судья.
Тамара Ивановна вздохнула:
— Я работала в регистратуре клиники восемь лет назад. Запомнила эту женщину, — она кивнула на Клару Семёновну. — Она приходила несколько раз. Я случайно услышала её разговор с главврачом. Она говорила: «Мне нужна справка о бесплодии сына. Сколько это стоит?» Главврач назвал сумму, она заплатила. Потом я видела эту справку. А недавно, когда Наташа меня нашла, эта женщина, — опять кивок на Клару Семёновну, — звонила мне и предлагала деньги, чтобы я молчала. Я отказалась.
— Это всё неправда! — заверещала Клара Семёновна. — Она подкуплена!
Но тут поднялся Сергей. Он стоял, покачиваясь, и смотрел на мать мутными глазами.
— Мам, а ты реально справку ту заказывала?
— Заткнись, дурак! — зашипела Клара Семёновна.
— Нет, ты скажи, — Сергей шагнул к ней. — Ты меня всю жизнь за нос водила. Из-за твоих амбиций я остался без ничего. А теперь ещё и внука отсудить хочешь? Да ты сама всё про… про…
Он не договорил, рухнул на стул.
В зале зашумели. Судья постучала молоточком.
— Тишина!
Адвокат Клары Семёновны побелел. Он поднялся, заикаясь:
— Ваша честь, моя клиентка… она пожилая, возможно, запамятовала… Я прошу перенести заседание.
— Переносить не будем, — судья посмотрела на него поверх очков. — У нас есть свидетельские показания и документы. Что скажете?
Марина Викторовна встала снова:
— Ваша честь, мы просим суд отказать истице в удовлетворении иска в полном объёме. Более того, на основании предоставленных доказательств просим направить материалы в Следственный комитет для проверки факта мошенничества при изготовлении подложного медицинского документа.
Клара Семёновна сидела, вцепившись в скамью. Пальцы дрожали, лицо посерело.
Судья удалилась на совещание. Через двадцать минут вернулась.
— Исковые требования Клары Семёновны Воронцовой к Наталье Сергеевне Ветровой об установлении порядка общения с внуком оставить без удовлетворения в полном объёме. Материалы дела направить в Следственный комитет для проверки…
Дальше я не слушала, смотрела на Клару Семёновну. Она сидела, уставившись в одну точку. Маска «божьего одуванчика» слетела, осталась только жалкая, испуганная старуха. Её адвокат что-то шептал ей, но она не реагировала.
Сергей поднялся, шатаясь, и вышел, даже не взглянув на мать.
Я наконец разжала кулак. Ладонь онемела, но я почти не чувствовала боли.
Мы вышли из здания суда. Осеннее солнце светило прямо в глаза.
Я шла по аллее, усыпанной жёлтыми листьями. Сзади, на ступеньках суда, осталась маленькая фигурка в старой шляпке. Она сидела не шевелясь, глядя на пустоту.
Я не обернулась.