В декабре 1994 года несколько десятков специалистов по культурам бронзового века из Германии, США, Великобритании, Турции и Греции впервые за полвека смогли детально осмотреть коллекцию, которая официально считалась навсегда утраченной. Коллекция не была утрачена. Она лежала в Государственном музее изобразительных искусств имени Пушкина в Москве — в режиме особой секретности, согласно личному распоряжению Сталина. Сотрудники музея, давшие подписку о неразглашении, на все запросы отвечали, что ничего нет, всё погибло при взятии Берлина. Этот ответ воспроизводился на протяжении почти пятидесяти лет.
Правда всплыла случайно: в 1989 году вдова советского офицера, подписавшего протокол о передаче коллекции, опубликовала его дневники. В 1993-м Борис Ельцин официально признал, что золото Шлимана находится в России. Государственная Дума проголосовала против его возврата. С тех пор вопрос о принадлежности коллекции официально открыт — и официально не продвигается.
Всё это было бы просто историей военных трофеев, каких после Второй мировой войны накопилось предостаточно, если бы не одно обстоятельство: золото, из-за которого ведутся споры, с высокой вероятностью вообще не то, чем его называют. А сам человек, его нашедший, — одна из наиболее спорных фигур в истории археологии.
Купец с детской мечтой
Генрих Шлиман родился в январе 1822 года в небольшом городке Найбуков в Мекленбурге, в многодетной семье пастора. В детстве отец подарил ему на Рождество книгу с иллюстрированным изложением всемирной истории — там была картинка пылающей Трои. Мальчик решил: город существовал, и он его найдёт. Это звучит как красивая легенда, которую принято рассказывать о великих людях. В случае Шлимана это, судя по всему, правда — потому что всё, что он делал дальше, подчинялось именно этой цели.
Систематического образования у него не было. Зато были способности к языкам — впоследствии он овладел примерно пятнадцатью — и коммерческая хватка, позволявшая конвертировать любую возможность в деньги. В 1847 году он открыл в Петербурге торговую фирму и стал купцом первой гильдии. Почти двадцать лет прожил в России с женой, купеческой дочерью Екатериной Лыжиной, и тремя детьми.
Потом занялся торговлей в Америке, удвоил капитал за год, поучаствовал в золотой лихорадке в Калифорнии — не в качестве старателя, а в качестве торговца золотым песком, что несравнимо прибыльнее и безопаснее. К сорока годам он был богат. В 44 года бросил всё и поехал в Сорбонну изучать греческий язык и археологию. Причина прозаическая и банальная: он по-прежнему хотел найти Трою.
С женой к тому времени отношения зашли в тупик — она не хотела уезжать из России, не позволяла ему общаться с детьми. Расторгнуть брак по российским законам не получилось. Шлиман принял американское гражданство и в 1869 году добился развода в США. Там же, через знакомых, нашёл себе новую жену: греческого происхождения, образованную, значительно моложе него. Звали её Софья Эндастроменос. Он специально попросил знакомого афинского архиепископа: нужна гречанка, желательно похожая на портреты Елены Троянской, разделяющая его интерес к Гомеру. Архиепископ представил несколько кандидатур. Шлиман выбрал Софью. Через несколько лет её фотография в золотых диадемах обойдёт все крупнейшие газеты мира.
Холм, который копали до него
Шлимана принято изображать одиноким провидцем, нашедшим Трою там, где все остальные видели пустой холм. Это не совсем точно.
Район холма Гиссарлык у входа в пролив Дарданеллы привлекал внимание с конца XVIII века. Французский дипломат Шуазель-Гуфье в 1785 году высказал предположение, что Троя находилась именно здесь. В следующем столетии шотландец Макларен в 1822 году утверждал то же самое. Американский консул Фрэнк Калверт в 1863 году пытался убедить директора Британского музея организовать раскопки на этом холме — получил отказ по финансовым соображениям и начал копать сам, на собственные деньги, на том участке, который принадлежал ему. Австриец Хан копал там в 1864 году.
Когда Шлиман в 1868 году приехал на Гиссарлык, Калверт встретил его, показал результаты своих раскопок и фактически передал полевые наблюдения, убедив копать именно здесь, а не в другом месте. Шлиман это признавал — прямо ссылался на Калверта в своих публикациях. Широко растиражированный миф об археологе, нашедшем Трою по тексту «Илиады» в гордом одиночестве, не учитывает примерно двадцати лет предшествующего поиска другими людьми.
Впрочем, реальную экспедицию — масштабную, многолетнюю, на собственные средства — организовал именно Шлиман. Раскопки на Гиссарлыке продолжались с 1871 по 1890 год. Он не жалел ни денег, ни физических усилий. И находки были.
Тринадцать городов под холмом
Шлиман ожидал найти один город. Он нашёл тринадцать — один поверх другого, как слои торта, только вместо крема между ними столетия и пожары. Самый нижний, Троя I, разочаровал немедленно: убогие постройки, примитивная планировка, полное отсутствие предметов, которые указывали бы на что-нибудь гомеровское.
Тогда Шлиман принялся копать вглубь, сдирая пласт за пластом. Второй снизу слой — Троя II — принёс то, что он искал: мощные крепостные стены, основания массивных домов, торговые склады, и, главное, характерные следы гигантского пожара. Гомер писал о пожаре, уничтожившем город. Вот он, пожар. Шлиман решил: это и есть его Троя.
Логика была понятной, но ошибочной. Позднейшие исследования показали, что «гомеровская» Троя — та, что примерно соответствует XII веку до н. э., времени предполагаемой Троянской войны, — это слой VI или VIIа, а не II. Шлиман копал не туда. Слой, который он искал, находился значительно выше, и в ходе своих энергичных раскопок он его изрядно повредил. Так что историческая ирония в том, что чем глубже он зарывался в поисках «настоящей» Трои, тем сильнее разрушал реального её кандидата над собой.
17 июня 1873 года
День, когда был найден клад, в шлимановских записях указан по-разному. В первоначальном тексте фигурирует 27 мая, в позднейших публикациях — 17 июня, в ряде документов — другие даты. Сам Шлиман упорно не называл точной даты, объяснений этой странности не давал.
Согласно его собственному описанию: рабочие копали участок близ городских ворот, и в раскопе что-то блеснуло. Шлиман, опасаясь кражи, отпустил всех рабочих — якобы под предлогом дня рождения жены — и самостоятельно, с помощью одной только Софьи, извлёк находки. Серебряный двуручный сосуд, а в нём — золотые украшения, чаши, вазы, бусины, диадемы, налобные ленты, серьги, браслеты, шейные гривны, антропоморфные фигурки, каменные топоры-молоты, изделия из горного хрусталя. Всего более 10 000 предметов. Ритуальный соусник из золота весом 601 грамм. Посуда из серебра, электрона и меди.
Шлиман назвал находку «кладом Приама» — по имени последнего царя Трои из «Илиады». Сделал фотографию жены в золотых украшениях. Эта фотография действительно обошла крупнейшие газеты мира.
Была только одна проблема: Софьи в тот день на раскопках, возможно, не было. Позднее в письме директору античного собрания Британского музея Чарльзу Ньютону Шлиман написал буквально следующее: «Госпожа Шлиман покинула меня в начале мая. Клад был найден в конце мая; но поскольку я всегда хотел сделать из неё археолога, я написал в своей книге, что она была рядом и помогала мне». То есть один из центральных элементов его собственного рассказа о находке он сам же признавал выдуманным — правда, в частном письме.
Контрабанда, штраф и переговоры с ювелиром
Юридически золото принадлежало Турции. По условиям разрешения на раскопки, все найденные предметы оставались в распоряжении osmanского правительства. Шлиман об этом знал и поступил прямолинейно: спрятал клад в корзинах под капустой и овощами и переправил сначала в Афины, затем в Германию.
Высокая Порта возбудила дело об утайке сокровищ. В 1874 году афинский суд присудил Шлиману штраф. В 1875-м он выплатил Турции 50 000 франков в обмен на отказ от претензий — и сохранил коллекцию. Деньги у него были, судебные издержки его не разорили. Практически сразу вышла книга «Атлас троянских древностей», которая принесла ему ещё большую известность и разделила научный мир на сторонников и противников.
Противников хватало. И один аргумент в их арсенале был особенно неудобным. Незадолго до находки или вскоре после неё — точная хронология так и не была установлена — Шлиман вёл переговоры с ювелирами о заказе копий золотых «античных» украшений. Агенту он объяснял это желанием иметь дубликаты на случай, если «турецкое правительство потребует половину сокровищ». В сохранившихся письмах он специально оговаривал условия: ювелир должен хорошо разбираться в древностях, не ставить своего клейма на копиях и обещать молчать. Агент отказался от такого поручения, но порекомендовал парижскую фирму.
Изготовлялись ли копии — неизвестно. Но и в академической литературе, и в популярных изданиях XIX–XX веков слухи об этих переговорах никогда не умолкали. Уильям Колдер III, профессор античной филологии Университета штата Колорадо, в итоге охарактеризовал Шлимана как «эгоцентричного, дерзкого фантазёра и патологического лжеца» — что тоже, конечно, крайняя оценка, но показывающая диапазон мнений.
Что именно нашли
Сейчас, когда коллекция изучена значительно лучше, чем в XIX веке, в том числе с помощью современных методов анализа, картина выглядит так.
В ГМИИ имени Пушкина хранится 259 предметов из 13 кладов, обнаруженных Шлиманом в ходе раскопок 1873–1890 годов. Главный из них — клад А, он же «клад Приама»: 101 предмет из исходных 183, включая две золотые диадемы — Большую и Малую, состоящие из сотен мельчайших деталей. Ещё более 400 предметов — преимущественно бронза, керамика и камень — попали после войны в Эрмитаж. Небольшая часть, похищенная рабочими в 1873 году, находится в Археологическом музее Стамбула: турецкая полиция конфисковала её у воров и передала в музей.
Серебряный двуручный сосуд, в котором была найдена золотая диадема, оставался в Берлине — вместе с тем небольшим фрагментом коллекции, который не попал в советские чемоданы. Этот сосуд важен как вещественное доказательство: именно благодаря анализу его состава было подтверждено, что диадема и сосуд из одного комплекса и что материал соответствует эпохе раннего бронзового века. То есть набор в целом подлинный.
Но вот с атрибуцией Шлиман промахнулся капитально. Клад принадлежит слою «Троя II», который датируется примерно 2550–2250 годами до н. э. Троянская война, если она вообще происходила примерно так, как описано у Гомера, относится к XII веку до н. э. Разница — более тысячи лет. «Клад Приама» старше Приама на тысячу двести лет — если Приам вообще был исторической личностью, а не персонажем эпоса. На предметах нет ни одной буквы, ни одного имени. Назвать их троянскими нельзя даже формально — они не из «гомеровского» слоя. Шлиман нашёл нечто значительное, но то, что он искал, это явно не было.
Греческий ли город Троя
Параллельно с вопросами о подлинности клада накопились сомнения в более фундаментальном постулате — что Троя вообще была греческим городом.
Последующие раскопки — особенно немецкие экспедиции второй половины XX века под руководством Манфреда Корфмана — дали куда более полную картину. Планировка города, особенности укреплений, наличие гавани, особенности кладбища с кремацией тел у городских стен — всё это указывало скорее на культуру малоазийского, анатолийского происхождения. Единственный обнаруженный там образец письма не греческий. В хеттских хрониках упоминается город Вилуса — его местоположение практически совпадает с Гиссарлыком, а политические отношения Вилусы с хеттской державой задокументированы. Скорее всего, «Троя» у Гомера и Вилуса у хеттов — это один и тот же город.
Если это так, то перед нами анатолийское, а не греческое поселение, которое некогда воевало с коалицией греческих племён с другой стороны Эгейского моря — или не воевало, а это просто эпос, — и было многократно разрушено и отстроено заново за те столетия, пока там жили люди. Ни одна из этих версий не делает находки Шлимана менее любопытными. Но они окончательно снимают вопрос о «кладе Приама»: такого человека в этом городе просто не могло быть, потому что он жил — если жил — в совсем другое время, в другом культурном контексте, говорил на другом языке.
Что сделал Шлиман после Трои
Разрешение копать в Турции у него отняли после истории с контрабандой. Это его не остановило. В 1876 году он взялся за Грецию и начал раскопки в Микенах. Там нашлись могильные шахты с богатейшими погребениями — золотые маски, оружие, посуда. Шлиман немедленно объявил, что нашёл могилу Агамемнона. Ошибка была той же: найденные захоронения датируются XVI веком до н. э., тогда как Агамемнон — персонаж предполагаемой XII-го века Троянской войны. Разница в четыреста лет.
Впоследствии он работал и на других памятниках — в Орхомене, Тиринфе. Везде находил что-то, везде интерпретировал находки через призму Гомера, везде ошибался в атрибуции и везде расширял представления о глубине и богатстве бронзового века Эгейского мира. Это его реальное достижение, при всех натяжках и противоречиях. До Шлимана бронзовый век в Греции представляли весьма смутно. После него стало ясно: там была сложная, богатая, хорошо организованная цивилизация, предшествовавшая классической античности на полтысячи лет и более.
Умер он в 1890 году в Неаполе, прямо во время очередной поездки. Ему было 68 лет. Незадолго до смерти он вернулся на раскопки в Трою и успел удостовериться, что слой VI, который он в своё время сильно попортил, выглядит куда более «гомеровским», чем тот слой II, которому посвятил лучшие годы.
Три чемодана в Тиргартене
Коллекция Шлимана согласно его завещанию перешла к Софье, которая передала её немецкому народу. С 1881 года она хранилась в Берлинском музее древней истории — в нормальном выставочном режиме, доступная исследователям.
С началом Второй мировой войны директор музея упаковал её в чемоданы и спрятал в бункере в районе Тиргартена. Когда начались бомбардировки Берлина, ценности перенесли в башню противовоздушной обороны на территории зоопарка. В апреле–мае 1945 года Берлин пал. Директор музея, пытаясь спасти коллекцию от уничтожения, передал три чемодана советским военным. 17 мая 1945 года груз отправили в Москву.
Человек, оформивший передачу, получил инструкцию молчать и молчал до конца жизни. Сотрудники ГМИИ также хранили молчание. Официальная версия — погибло при взятии Берлина — воспроизводилась исправно на протяжении почти пятидесяти лет. В 1989 году вдова офицера, подписавшего протокол передачи, опубликовала его дневники. Тайна закончилась — в той мере, в какой она вообще закончилась.
Германия требует возврата. Требует давно, последовательно, безрезультатно. Турция тоже заявляет свои претензии — на том основании, что Шлиман изначально похитил коллекцию с турецкой территории: законным путём ему должна была достаться только половина, и то при соблюдении условий разрешения, которые он нарушил. Таким образом, на золото претендуют одновременно три страны, ни одна из которых не является государством-преемником той цивилизации, которая его создала.
259 предметов в зале № 3
Сейчас «клад Приама» стоит в ГМИИ имени Пушкина в постоянной экспозиции — в зале № 3, в пуленепробиваемых витринах. Это действительно одна из наиболее ценных частей собрания.
В 2022 году, к 200-летию Шлимана, музей завершил первый этап научно-исследовательского проекта: при поддержке золотодобывающей компании «Полюс» с помощью цифровых микроскопов высокого разрешения изучены 65 ювелирных изделий из 13 кладов. Исследование уточнило датировки ряда предметов и окончательно подтвердило подлинность тех самых топоров-молотов, в которых некоторые исследователи XIX–XX веков сомневались: на втулках двух экземпляров обнаружили следы позолоты, однозначно указывающей на древнее происхождение.
Международная выставка «Миры Шлимана», запланированная как совместный проект ГМИИ, Государственных музеев Берлина и Национального археологического музея Афин к декабрю 2022 года, не состоялась — по известным причинам. Российская часть коллекции, которая по условиям не подлежит вывозу, никуда не поехала. Немецкая и греческая части экспонировались без неё.
Три страны, три претензии, одна коллекция. Предметам около четырёх с половиной тысяч лет. На них нет ни одного имени. Человек, их нашедший, сам признавал, что выдумал часть рассказа о находке. Город, где их нашли, в «Илиаде» — греческий, а в хеттских хрониках — анатолийский. Царь Приам жил примерно на тысячу двести лет позже, чем были изготовлены вещи, названные его именем.
В пуленепробиваемых витринах стоят золотые диадемы. Они хорошо сохранились.