Когда Андрей сказал «ты обязана», я перестала мешать сахар в чае и посмотрела на него. Он стоял у окна, плечи напряжены, руки в карманах джинсов. За окном шумел июньский ветер, трепал листву тополей.
— Повтори, пожалуйста, — я говорила тихо, хотя внутри уже всё сжалось в тугой узел.
— Мама с Ленкой хотят приехать на всё лето. В твой дом. Ты обязана их пустить.
Твой дом. Не наш. Твой.
Домик в деревне достался мне от бабушки три года назад. Старенький, но крепкий, с верандой и яблонями в саду. Я вложила в него всё — каждую копейку от работы копирайтером, каждый выходной. Меняла трубы, красила стены, сама таскала доски для новой веранды. Андрей приезжал изредка, больше лежал в гамаке с телефоном.
— Обязана? — я поставила чашку на стол. — Почему обязана?
Он обернулся. Лицо усталое, но упрямое.
— Потому что ты моя жена. А они моя семья.
— И что?
— Лена в декрете, денег нет. Мама хочет помочь с малым. Город душный, им нужен воздух.
Я молчала. Вспомнила, как в прошлом году свекровь приезжала на два дня и за завтраком сказала: «Конечно, не наш уровень, но для деревни сойдёт». Как сестра Андрея Лена ходила по комнатам и морщилась: «Тут даже вайфай не ловит нормально». Как они оставили после себя гору посуды и пятно от вина на моей бабушкиной скатерти.
— На всё лето, — повторила я. — Это три месяца.
— Ну и что? Места хватит. Дом же большой.
— Большой, потому что я его сделала большим. Ты помнишь, каким он был?
Андрей поморщился.
— При чём тут это? Я тебе не помогал, что ли?
Я усмехнулась. Помогал. Один раз привёз щебёнку для дорожки. Один раз.
— Слушай, — он подошёл ближе, голос стал мягче. — Я понимаю, тебе не очень с ними. Но это моя мать. Моя сестра. Они попросили меня о помощи.
— А меня не попросили.
— Потому что знают, что ты откажешь!
Вот оно. Он даже не скрывал. Они знали, что я не хочу, и просто решили надавить через него.
— Андрей, — я говорила медленно, подбирая слова. — Это мой дом. Мне его оставила бабушка. Я одна вкладывала в него деньги и силы. Ты не имеешь права решать, кто там будет жить.
Его лицо изменилось. Стало жёстким.
— Не имею права? Я твой муж.
— И что это значит?
— Это значит, что всё, что у тебя есть, — наше общее. Или ты забыла?
Я встала. Ноги ватные, но держат.
— Дом был до брака. Он не общий.
— А вот это мы ещё посмотрим, — он шагнул к двери. — Я позвонил адвокату. Он сказал, если ты вложила туда деньги во время брака, дом можно признать совместно нажитым.
Меня будто ударили. Он позвонил адвокату. Не поговорил со мной, не попытался договориться. Сразу к адвокату.
— Ты серьёзно? — голос сел.
— Вполне. Либо ты пускаешь их добровольно, либо мы решаем вопрос через суд.
Он ушёл, хлопнув дверью. Я осталась одна на кухне, где пахло остывшим чаем и чем-то горелым — забыла выключить плиту под туркой.
Следующие два дня мы почти не разговаривали. Андрей приходил поздно, ложился на диван в зале. Я сидела за компьютером, делала вид, что работаю, но на экране мелькали одни и те же строчки.
Я думала о бабушке. Как она копила на этот дом всю жизнь. Как завещала его мне, а не маме, потому что верила, что я сохраню его. Я помнила её руки — натруженные, в старческих пятнах. Помнила, как она говорила: «Свой угол — это свобода, Анечка. Запомни».
На третий день я поехала к юристу. Не к тому, к кому звонил Андрей, к другому. Женщина лет пятидесяти, в строгом костюме, выслушала меня и кивнула.
— Дом оформлен на вас до брака?
— Да.
— Документы на ремонт, чеки, переводы — всё сохранилось?
— Часть. Не всё.
Она постучала ручкой по столу.
— Если докажете, что вкладывали только свои добрачные средства или личные доходы, дом останется вашим. Но если он настаивает на суде... это время, нервы, деньги.
— А если я просто не пущу их?
— Он может подать на вселение членов семьи. Но это сложно, если дом не является вашим единственным жильём.
Я вернулась домой. Андрей сидел на кухне, пил пиво. Увидел меня — напрягся.
— Решила?
— Да, — я повесила куртку. — Решила.
Он ждал.
— Я не пущу их, — сказала я. — Ни на лето, ни на неделю. Это мой дом.
Лицо его потемнело.
— Тогда готовься к суду.
— Готова, — я села напротив. — Только учти: если пойдёшь в суд, я подам на развод. И потребую раздела всего имущества. Включая эту квартиру, которую мы снимаем на мои деньги последние полгода, пока ты искал себя.
Он побледнел. Я продолжала:
— Я подниму все чеки, все переводы. Докажу, что дом — моё личное имущество. А заодно покажу, кто в этой семье зарабатывает, а кто сидит на шее.
— Ты... — он не нашёл слов.
— Я что? Плохая жена? Может быть. Но я не обязана отдавать своё, чтобы тебе было удобно.
Мы сидели молча. За окном стемнело. Где-то внизу кричали дети, хлопали двери машин.
— Ты изменилась, — сказал он наконец.
— Нет, — ответила я. — Просто перестала молчать.
Он ушёл к маме. Вернулся через неделю, забрал вещи. Говорил мало, лицо осунувшееся. Я не останавливала. Стояла у окна и смотрела, как он загружает сумки в машину.
Развод оформили быстро — он не стал препятствовать. Дом остался моим. Летом я поехала туда одна. Открыла окна, проветрила комнаты. В саду поспевали яблоки, пахло травой и свежестью.
Я сидела на веранде с книгой, пила холодный чай. Телефон молчал. Никто не требовал, не давил, не говорил, что я обязана.
Только иногда, по ночам, я думала: а может, надо было уступить? Может, я слишком жёсткая, слишком упрямая?
Но потом вспоминала бабушкины руки и её слова про свой угол. И понимала: свобода — это когда ты можешь сказать «нет». Даже тем, кого любишь. Даже если это больно.
Яблоки в тот год уродились особенно сладкие.