«Рубцов, век короткий на Земле проживший, так и не добравший в жизни той годин даже и до тридцати шести, — он с нами всегда — и вечен. Случается такое. Если с Отцом Небесным и с родными вёрстами берёзовыми одной сросся душой... Скажешь запросто так слова «Николай Рубцов», а в горле ком — и отворачиваться приходится».
Уже очень давно нет с нами Николая Рубцова. Меж тем в какой дом ни войди — чудится голос его. Может, и на кухне, возле чайника, свистящего себе уютно на плите, — чашки же, пузатенькие-расписные, плошечки с вареньем на столе дожидаются. А может, и в гостиной, под круглым абажуром — и грезит в бокалах тяжёлого и тёмного стекла, мерцает словно бы и вино, а словно бы и строка стихотворная...
Всякий знает: любовь — она что тебе молния, что и финский нож. Булгаков сказал. Верно знал он, как она, та любовь, человека с ног валит. А бывает: никакого ножа, а только велосипед. И с ним — в луга. И там букет неохватный нарвавши... А она и не оглянется в поздний час. Будто и нет тебя, и не было никогда. Будто нет и велосипеда твоего дурацкого. А букет... Что ж букет? Отдай любой девчонке озорной на радость...
Так и с Рубцовым. Что на его строки (стихотворение «Букет» в 1962-м написано) песня про велосипед и любовь неразделённую положена — мало кто помнит-знает. И не о том речь, что вся слава Александру Барыкину однажды и навсегда досталась, а о том... что когда «Горницу» поют — сердце совсем уже замирает. И чудится то ведро воды пречистой ночной — оно без дна, без времени. Поминальное оно. О всех ушедших, в той воде отразившихся. Потому как где же это видано, чтоб деревенские до колодца ночью да под звёздами хаживали?.. В горнице моей светло...
Рубцов прорастает в душах наших с самого детства, сызмальства. С того времени самого, когда мир куда как велик и родители — они тебе и боги-заступники, и сказочные, силы непомерной великаны. И любви непомерной верные служители... Только любящие всем сердцем, всем существом своим могут запросто так и легко подбросить тебя к небесам-звёздам и после в объятия свои снова принять... Мал ты, ой как мал! А сколько же в тебе всякого счастливого в мгновения те помещается!
Доволен я буквально всем!
На животе лежу и ем
Бруснику, спелую бруснику!
Пугаю ящериц на пне,
Потом валяюсь на спине,
Внимая жалобному крику
Болотной птицы...
Рубцов, век короткий на Земле проживший, так и не добравший в жизни той годин даже и до тридцати шести, — он с нами всегда — и вечен. Случается такое. Если с Отцом Небесным и с родными вёрстами берёзовыми одной сросся душой... Скажешь запросто так слова «Николай Рубцов», а в горле ком — и отворачиваться приходится, потому как чужому-случайному слёзы свои как показать... Только не чужие мы друг другу и не случайные. Рубцов — он всегда про это...
И снова узкие
Дороги скрещены —
О, эти русские
Распятья вещие!
Взгляну на ворона —
И в тот же миг
Пойду не в сторону,
А напрямик...
Что гадать — как жил он поэтом, как к морю рвался, как любил и горевал. О нас думу свою думал. О себе кручинился. Счастья великого по меркам человеческим и простым ему не выпало.
Меж тем: а в чём оно, то счастье? Разве не в памяти? Разве не в стихах, в народ ушедших? Тут тебе и вечная жизнь. Тут тебе и вечное воздаянье...
С каждой избою и тучею,
С громом, готовым упасть,
Чувствую самую жгучую,
Самую смертную связь.
Положим, вот и вспомнили мы Николая Рубцова, вот и поклонились ему в пояс. Да только не ему — каждый своему кусточку, кочечке своей неприметной, тропинке, чуть видной в траве. Мы из этого состоим. Из каждодневного бытия на отеческой земле. Чужой не надо нам ни пяди. Далее, разве совсем неразумный не знает, что и своей — вершка не отдадим и никогда не бывать такому.
Рубцов из тех поэтов, кто про вершки, которые всего дороже, в веке прошедшем, быть может, и тише, и слышнее многих сказал. Музыка народная, слова народные, а состоит и то и другое из человечьих чувств. Из памяти. Бывает, что и горькой, как полынь. А бывает...
Я счастлив, родина.
Спасибо, родина.
Всех ягод лучше —
Красная смородина.
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.