В тот день я ненавидел метро. Духота, толкотня и этот бесконечный гул поездов. Я возвращался с собеседования, которое провалил, судя по лицу HR-менеджера. Настроение было — хуже некуда. Я зашел в вагон, прислонился лбом к холодному стеклу двери и закрыл глаза, мечтая только об одном — чтобы меня никто не трогал.
И тут меня тронули. Я раздраженно обернулся. Передо мной стояла девушка с огромным букетом сирени, из-за которого ее самой почти не было видно. Она попросила подержать цветы, пока она поправляет веревки развязавшегося рюкзака.
— Конечно, — буркнул я, беря охапку.
Сирень была мокрой после дождя, пахла так, что голова шла кругом, и полностью закрывала мне обзор. Я стоял, как идиот, с этим душистым облаком в руках, и слышал, как она возится с рюкзаком. Наконец она сказала: «Спасибо!» — и забрала букет. Я успел заметить только веснушки на носу и быстрый взгляд.
На следующее утро я снова ехал на собеседование. В том же вагоне, в то же время. И снова, когда поезд тронулся, я почувствовал легкий запах сирени. Я поднял голову. Она стояла в другом конце вагона, с той же огромной охапкой, и, кажется, искала кого-то глазами. Наши взгляды встретились. Она улыбнулась и слегка помахала рукой.
Так началась наша игра. Мы ездили в одном поезде каждое утро. Она всегда с цветами. Я сначала думал, что она работает в цветочном магазине или на рынке. Но однажды я набрался смелости и спросил напрямую.
— Это для мамы, — просто ответила она. — У нее аллергия на химию в покупных букетах, а сирень любит больше всего на свете. Я живу за городом, утром срезаю в палисаднике и везу ей в больницу.
Она рассказала, что ее мама уже месяц в городской клинике, и эти цветы — единственная ниточка, которая связывает их с домом.
Мы стали разговаривать каждую поездку. Я рассказывал про свои дурацкие собеседования, она — про мамино здоровье. Я узнал, что её зовут Катя. Мы никогда не договаривались встретиться, но просто оказывались в одном и том же вагоне, словно это было предопределено.
Кульминация наступила через три недели. В то утро я зашел в вагон, но сиренью не пахло. Катя стояла у поручня с пустыми руками. Лицо у нее было заплаканное.
Я подошел. Она посмотрела на меня и тихо сказала:
— Маму выписывают сегодня. Сирень отцвела.
Я почувствовал, как сердце пропустило удар. Не потому, что ее мама поправилась — это была отличная новость. А потому, что я вдруг с ужасом осознал: завтра она не приедет. Завтра у нее не будет причин садиться в этот поезд. И я больше никогда ее не увижу.
Поезд подъезжал к ее станции. Катя вздохнула, вытерла глаза и посмотрела на меня с какой-то грустной нежностью.
— Ну, вот и всё, — сказала она. — Спасибо тебе. Было приятно с тобой пообщаться.
Двери открылись. Она шагнула наружу и пошла по платформе, растворяясь в толпе.
Я выскочил из вагона прямо перед закрытием дверей. Остановился, переводя дух, и крикнул в спину:
— Катя!
Она обернулась.
— А завтра? — выпалил я. — Завтра ты поедешь?
Она удивленно подняла брови.
— Зачем? Маму же выписали.
Я подошел ближе. Сердце колотилось где-то в горле.
— Ну... просто так. У меня нет цветов, но я могу купить кофе у того автомата на вокзале. Он, говорят вкусный. Если ты не против.
Она смотрела на меня, и в ее глазах загорался тот самый свет, который я видел каждое утро, когда она появлялась с сиренью. Вместо ответа она просто кивнула.
На следующее утро я купил два стаканчика кофе. Сирени в вагоне больше не было. Но это уже не имело никакого значения.
