Она сбила его на «лексусе» и наорала. На часах было одиннадцать вечера, а он лежал в снегу и смотрел на чьи-то сапоги. Он знал, этот Новый год будет последним в его одинокой никчемной жизни. Так и вышло. Тот вечер он помнил плохо. Удар, снег в лицо, чей-то крик
Будильник прозвенел в восемь.
Иван Петрович открыл глаза и долго смотрел в потолок. Потолок был старый, с трещиной, которая тянулась от люстры к окну. Трещина эта появилась ещё при Зое, лет пятнадцать назад. Тогда он ругался, хотел вызывать мастеров, а Зоя смеялась: «Иван, ну что ты как старый дед переживаешь? Проживём и с трещиной».
Теперь он жил один. И трещина была как память.
Он повернул голову к тумбочке. Часы показывали 8:05. Календарь — 31 декабря.
— Ох ты ж, — выдохнул он. — Новый год.
Вставать не хотелось. В квартире было холодно — батареи грели еле-еле, а на улице, говорят, минус тридцать. Он полежал ещё минут пять, собираясь с мыслями. Потом сел, накинул халат, сунул ноги в старые тапки.
Прошёл на кухню. Маленькая, тесная, но родная. Включил чайник. Достал из хлебницы сушку — три штуки оставались, вчерашние.
Пока грелся чай, смотрел в окно. Там мело. Снег летел горизонтально, заметая двор, машины, лавочку, на которой они с Зоей любили сидеть летом. Сейчас лавочку почти не видно — один сугроб.
— Ну и погодка, — сказал он вслух. — Хоть бы никто не замёрз.
На улицу выходить не хотелось. Но и сидеть дома в Новый год без продуктов... Нет, так нельзя.
Зоя бы не простила. Она всегда говорила: «Новый год — это праздник. Даже если двое, даже если одному, стол должен быть».
Он вспомнил, как они встречали Новый год раньше. Шумно, весело, с гостями. Сын маленький бегал вокруг ёлки, Зоя накрывала стол, он открывал соленья. А потом, когда сын вырос и уехал, они остались вдвоём. Тоже хорошо было. Уютно.
А теперь никого.
— Ладно, — сказал он и отхлебнул чай. — Пойду.
...
Одевался он долго.
Валенки. Старые, ещё с тех времён, когда они с Зоей в деревню ездили. Штаны ватные. Свитер, который Зоя связала лет двадцать назад, шерстяной, колючий, но тёплый. Тулупчик — ещё дедовский, овчинный, тяжёлый. Шапка-ушанка. Шарф, в который замотался до самых глаз.
В зеркало глянул — медведь медведем.
— Красавец, — усмехнулся. — Хоть в цирк.
Взял пакет, сложил его в карман. Кошелёк проверил — там три тысячи рублей. Пенсия. Достаточно для одного.
Вышел в подъезд. Лифт не работал — сломался ещё в сентябре. Пришлось спускаться пешком. Четыре этажа. Каждый шаг отдавался в коленях.
— Старость, — бормотал он. — Не радость.
На улице его сбило с ног.
Ветер был такой, что дышать невозможно. Снег летел в лицо, залеплял глаза, забивался в шарф. Мороз щипал щёки, нос, уши.
— Господи помилуй, — прошептал Иван Петрович и пошёл в сторону магазина.
Он шёл, держась за стены домов. Вокруг бежали люди. С пакетами, с сумками, с ёлками. Кто-то тащил ребёнка на санках, кто-то нёс коробку с тортом. Все спешили, все были заняты своим, счастливые, нарядные.
Иван Петрович смотрел на них и думал: «Вон, у всех семьи. Все к кому-то спешат. А я? Я в магазин за селёдкой. Один».
Слеза навернулась, но он смахнул её рукавицей — замёрзнет ещё на морозе.
...
Магазин встретил теплом и суетой.
Очереди были дикие. Люди толкались, тащили тележки, полные продуктов. Иван Петрович взял корзину — маленькую, чтобы не тяжело было — и пошёл по рядам.
Картошка. Морковка. Лук. Яйца. Колбаса — дешёвая, какая есть. Горошек консервированный. Майонез.
Всё для оливье. Как Зоя учила.
— Дедушка, вам помочь? — спросила девушка в фартуке, молодая, уставшая.
— Да я сам, дочка, — улыбнулся он. — Справлюсь.
— Смотрите, тяжёлое не берите.
— Легко, легко.
Потом пошёл в рыбный отдел.
— Мне селёдочки, — сказал продавщице. — Филе, без костей. Грамм триста.
— Для внуков? — спросила продавщица.
Иван Петрович вздохнул.
— Для себя, дочка. Для себя.
Продавщица посмотрела на него как-то странно, с жалостью. Завернула селёдку.
— С наступающим вас, дедушка.
— Спасибо.
В винном отделе он долго стоял, разглядывая бутылки. Коньяк дорогой, хороший, но денег жалко. А с другой стороны — Новый год же. Надо.
Взял маленькую, 250 грамм. Самую дешёвую.
— Для одного хватит, — буркнул себе под нос.
...
Касса.
Очередь двигалась медленно. Иван Петрович стоял, переминаясь с ноги на ногу. Впереди молодая пара целовалась и хохотала. Сзади бабка ругалась на кого-то.
Наконец его очередь.
Продавщица пробила продукты. Вышло две тысячи восемьсот рублей.
— Мелких нет? — спросила она.
— Есть, есть, — Иван Петрович долго отсчитывал мелочь. Руки в варежках не слушались, монетки падали.
— Давайте я сама, — продавщица помогла.
Расплатился. Сложил продукты в пакет. Выход.
— С Новым годом! — крикнула продавщица вслед.
Он обернулся, кивнул.
— И вас.
...
На улице метель разбушевалась ещё сильнее.
Иван Петрович вышел, остановился на верхней ступеньке крыльца. Вокруг бежали люди. Кто-то нёс ёлку, уронил, поднимал. Кто-то ловил такси, махал руками. Кто-то целовался прямо на морозе, обнимался, смеялся.
А он стоял с пакетом селёдки и оливье и смотрел на них.
— Зоя, — прошептал он. — Ты видишь? Все счастливые. А я один. Совсем один.
Слеза скатилась по щеке. Он не вытирал её. Пусть.
Вспомнилось, как они встречали Новый год в последний раз. За пять лет до её смерти. Тоже было холодно, но дома тепло. Зоя накрыла стол, достала хрусталь. Сын звонил из Москвы, поздравлял. А потом, под бой курантов, она поцеловала его и сказала: «Иван, я тебя очень люблю. Спасибо тебе за жизнь».
Она знала, что уходит. Врачи сказали — полгода. Она прожила восемь месяцев. Держалась. Для него.
— Прости меня, Зоя, — прошептал он. — Что один. Что не уберёг.
Вздохнул тяжело. Вытер слезу варежкой. Сделал шаг вниз.
...
Удар был резкий, неожиданный.
Визг тормозов. Боль в боку. Полёт. Падение в сугроб.
Пакет вылетел из рук, разорвался. Продукты рассыпались по снегу. Картошка покатилась в сторону, селёдка упала в сугроб, коньяк — маленькая бутылочка — отлетела к колесу.
Иван Петрович лежал на снегу и не мог пошевелиться. В глазах темнело. В ушах звенело.
Из машины выскочила женщина.
Дорогая шуба, сапоги на каблуках, волосы уложены. Лицо красивое, но злое, перекошенное.
— Ты что, старый, под колёса бросаешься?! — заорала она. — Смотреть надо! Я тебя чуть не убила!
Иван Петрович попытался встать, но не смог. Нога не слушалась, рука болела, голова кружилась.
— Дочка... — прошептал он. — Я не нарочно...
— Не нарочно? — женщина подошла ближе. — Ты посмотри, что с машиной! Бампер помят! Это ж сто тысяч минимум!
Она топнула ногой.
— Стоять не можешь, старый? Дома сидеть надо, а не под машины лезть!
Вокруг сразу собралась толпа.
— Вы чего, женщина, на деда орёте? — заступился мужик в рабочей куртке. — Он же еле живой!
— А машина? — закричала она. — Моя машина! «Лексус»!
— Да наплевать на вашу машину! — замахала руками бабулька. — Человек лежит, может, покалечился! Скорую вызывайте!
— Сами вызывайте! — огрызнулась женщина. — Я не виновата! Он сам под колёса полез!
— Как не виновата? — мужик подошёл ближе. — Я видел! Вы на светофор не смотрели, неслись как сумасшедшая!
— Да кто ты такой, чтобы мне указывать?
Второй мужик, из толпы, добавил:
— Да вы посмотрите, он же старый совсем. Могли бы и аккуратнее ездить в такой снегопад.
— Старый — значит, дома сидеть! — не унималась женщина.
Иван Петрович лежал на снегу и слушал их перепалку. Холод пробирался под тулуп. Снег засыпал лицо. Он попытался приподняться, но голова закружилась, и он упал обратно.
— Дочка... — позвал он тихо. — Дочка, помоги...
Женщина на секунду замерла.
Посмотрела на него.
Лежит старик в снегу. Маленький, худой, в старом тулупе. Руки трясутся, губы синие. Продукты валяются рядом, заметает их снегом. И смотрит на неё так... беспомощно.
В толпе зашумели:
— Скорую! Вызывайте скорую!
— Полицию надо!
— Номер запишите!
Кто-то уже доставал телефон.
Женщина заметалась. В голове пронеслось: полиция, разбирательства, муж узнает, что она тут, в этом районе, неизвестно зачем... А муж у неё такой, что не простит. Скандал, унижения, может, даже развод.
Она приняла решение за секунду.
— Так! — рявкнула она на толпу. — Хватит! Я сама его отвезу!
— Куда? — недоверчиво спросил мужик.
— В больницу! Куда ещё? Садитесь, старый!
Она рванула дверцу «Лексуса», открыла заднюю.
— Давай, вставай! — крикнула она деду. — Чего разлёгся?
— Я не могу... — прошептал Иван Петрович.
— Можешь! — она схватила его под мышки, потащила. — Давай, поднимайся!
Толпа загудела.
— Осторожнее вы! — закричала бабулька. — Убьёте же!
— Ничего с ним не будет!
Она практически затащила Ивана Петровича на заднее сиденье. Захлопнула дверцу.
— Номер запишите! — крикнул кто-то. — Если что, мы свидетели!
— Записывайте! — бросила она и села за руль.
«Лексус» рванул с места, обдав толпу снегом.
...
В машине было тепло.
Очень тепло. И пахло дорого — кожей, духами, ещё чем-то приятным.
Иван Петрович сидел на заднем сиденье, прижимая к груди ушибленную руку. Он трясся — то ли от холода, то ли от страха.
Женщина смотрела на него в зеркало заднего вида.
— Живой? — спросила она. Грубо, без ласки.
— Кажись, живой, — ответил он. — Только рука болит... и нога...
— Сейчас в больницу приедем, — бросила она. — Там посмотрят.
Она нажала на газ. «Лексус» понёсся по заснеженной улице.
Иван Петрович смотрел в окно. Огни, дома, люди. Всё мелькало. Голова кружилась.
— А продукты мои... — вспомнил он вдруг. — Там остались... В снегу...
— Какие продукты? — женщина хмыкнула.
— Селёдка... Картошка... Я для Нового года покупал...
— У тебя Новый год теперь в больнице будет, старый, — усмехнулась она.
Иван Петрович замолчал.
Смотрел в окно и думал о селёдке, валяющейся в сугробе. О картошке, которую уже заметает снег. О маленькой бутылочке коньяка, которая, наверное, разбилась.
Всё пропало. И Новый год пропал.
— Дочка, — сказал он тихо. — А далеко больница?
— Не знаю, — отрезала она. — Я тут не ориентируюсь.
— А куда мы едем?
Она не ответила.
Минута. Две. Пять.
Машина выехала за город. Вокруг замелькали сосны, заснеженные поля, редкие дома.
— Дочка, — снова позвал Иван Петрович. — Тут же леса... Где больница?
Женщина вдруг резко затормозила.
Остановилась прямо на обочине.
Посмотрела в зеркало заднего вида.
Он сидел там, маленький, жалкий, с трясущимися руками. В старом тулупе, в валенках. И смотрел на неё испуганно, как ребёнок.
Она выдохнула. В голове пронеслось: больница — это морока. Полиция — это скандал. Муж — это конец.
А дома пустой особняк. Тишина. Одиночество.
— Слушай, старый, — сказала она, переходя на «ты». — Давай так. В больницу мы не поедем.
— А куда? — испугался он.
— Ко мне. У меня дом большой. Тепло. Руку перевяжем, ногу посмотрим. А завтра решим.
Иван Петрович смотрел на неё и не верил.
— Дочка... Зачем тебе это? Я чужой человек...
— Не твоего ума дело, — отрезала она. — Сиди и не дёргайся. Поехали.
«Лексус» снова рванул с места.
— Только не вздумай там ничего испачкать, — добавила она. — У меня ковры дорогие.
Иван Петрович молчал. Смотрел в окно на заснеженные сосны и думал: «Куда я еду? Зачем? Что это за женщина?»
Но сил спрашивать не было.
Он просто сидел и трясся.
— Дочка, — прошептал он. — А ты хоть знаешь, куда едешь?
— Знаю, — бросила она. — Домой.
Машина петляла по заснеженной дороге ещё минут двадцать.
Иван Петрович сидел на заднем сиденье, прижимая больную руку к груди, и смотрел в окно. Сосны становились всё выше, снег — всё белее, дома — всё реже. Потом замелькали высокие заборы, кованые ворота, фонари.
— Красиво как, — прошептал он. — Я за городом сто лет не был.
— Сиди тихо, — бросила женщина, не оборачиваясь.
Он замолчал.
Машина затормозила у огромных ворот. Женщина нажала кнопку на пульте, створки медленно поползли в стороны. За ними открылась длинная асфальтированная дорожка, ведущая к трёхэтажному дому. Вдоль дорожки горели фонари, на ёлках сверкали гирлянды.
— Господи, — выдохнул Иван Петрович. — Это ж дворец какой-то...
— Дом, — поправила женщина. — Обычный дом.
Она въехала во двор, остановилась у крыльца. Заглушила двигатель.
— Вылезай.
Иван Петрович попытался открыть дверцу, но рука не слушалась. Женщина вышла, открыла заднюю дверь, схватила его за здоровую руку и дёрнула.
— Давай, вылезай, чего расселся?
— Сейчас, сейчас, — засуетился он. — Нога что-то...
— Нога, рука... — передразнила она. — Весь больной, а туда же, под машины лезет.
— Я не лез, дочка... Ты сама...
— Я сама? — она упёрла руки в бока. — Я по правилам ехала! А ты выскочил как...
— Ладно, ладно, — он поднял здоровую руку. — Я молчу.
Она подхватила его под локоть и повела к дому. Иван Петрович ковылял, припадая на левую ногу, и оглядывался по сторонам.
— Красота-то какая... — бормотал он. — Ёлки, огоньки... Как в сказке.
— В сказке, — хмыкнула женщина. — Сейчас увидишь сказку.
Они поднялись по широким ступеням. Женщина открыла дверь ключом, шагнула внутрь, включила свет.
— Заходи.
Иван Петрович переступил порог и замер.
Он никогда не видел такой прихожей. Огромной, светлой, с высоким потолком. На полу — мрамор, на стенах — картины, в углу — живая ёлка до потолка, вся в игрушках и огнях.
— Это что ж... это всё ваше? — спросил он шёпотом.
— Наше, — бросила женщина. — Было наше. Теперь, наверное, только моё.
Она скинула шубу прямо на пол, бросила её на мрамор. Осталась в дорогом платье, коротком, блестящем. Сапоги отшвырнула ногой.
— Раздевайся давай, — кивнула она Ивану Петровичу. — Только валенки сними, не царапай пол.
Иван Петрович засуетился. Попытался нагнуться, чтобы развязать валенки, но нога заныла, и он охнул.
— Да что ж ты такой беспомощный! — женщина подошла, грубо наклонилась, дёрнула за валенок. — Давай ногу!
— Ой, осторожнее, дочка, больно...
— Терпи. Кто ж виноват, что ты под машину полез?
Она стащила валенки, бросила их у двери. Потом помогла снять тулуп.
— Тяжёлый какой! Ты в нём спать, что ли, собрался?
— Овчинный, — пояснил Иван Петрович. — Тёплый. Мне без него никак.
— Тёплый, — передразнила она. — Век бы не надела такое.
Она повесила тулуп на вешалку, где уже висели дорогие шубы и пальто. Тулуп смотрелся там дико, как ворона среди павлинов.
— Пошли на кухню.
Она пошла вперёд, даже не оглядываясь, уверенная, что он плетётся следом. Иван Петрович ковылял, держась за стену, и всё оглядывался по сторонам.
Комнаты, комнаты, комнаты. Картины, вазы, ковры. Лестница на второй этаж, широкая, деревянная, с резными перилами.
— Как в кино, — прошептал он.
— Чего бормочешь? — крикнула женщина из конца коридора.
— Ничего, ничего, — отозвался он и поспешил за ней.
...
Кухня была размером с его квартиру.
Огромная, светлая, вся в белом мраморе и хромированной стали. Посередине — остров с плитой, над ним — вытяжка размером с телевизор. Холодильник — как шкаф, два метра высотой.
— Садись, — женщина кивнула на стул у стола.
Иван Петрович сел. Стул был мягкий, кожаный, он почти утонул в нём.
— Руку давай.
Он протянул руку. Женщина взяла её, повертела, помяла. Он охнул.
— Болит?
— Болит.
— Не сломана вроде. Опухоль сильная. Сейчас лёд принесу.
Она открыла холодильник. И замерла.
— Твою мать...
— Что, дочка?
— Жрать нечего. Вообще. Я ж прислугу отпустила, а сама не купила ничего. Думала, муж приедет, вместе сходим... А он не приехал.
— А муж где?
— В командировке, — она усмехнулась горько. — В Норвегии. С любовницей, наверное.
Иван Петрович промолчал.
Она достала из морозилки лёд, завернула в полотенце, кинула ему.
— Держи. Прикладывай.
Он приложил к руке. Лёд обжёг холодом, но боль немного отпустила.
— Спасибо, дочка.
— Не дочка, — отрезала она. — Алина меня зовут. И на «ты» можешь. Нечего мне тут выкать.
— Как скажешь, Алина, — покорно кивнул он.
Она села напротив. Закурила. Прямо на кухне. Выпустила дым в потолок.
Иван Петрович смотрел на неё. Красивая. Очень красивая. Лет тридцать пять, наверное. Волосы светлые, уложены, лицо холёное, но глаза... глаза пустые. И злые.
— Чего уставился? — спросила она резко.
— Да так, — он отвёл взгляд. — Красивая ты очень. Только грустная.
— Грустная, — усмехнулась она. — А ты бы на моём месте не грустил?
— Не знаю, — честно ответил он. — Я на твоём месте никогда не был.
— И не будешь, — она затянулась. — Таких, как я, много. А таких, как ты...
Она не договорила.
— А что я? — спросил он тихо.
— А ты старый, бедный, в валенках ходишь. Что с тебя взять?
Он промолчал.
— Ты есть хочешь? — спросила она вдруг.
— Хочу, — признался он. — С утра не ел. Только чай с сушкой.
— Чай с сушкой, — передразнила она. — Живёшь вообще?
— Живу, — улыбнулся он. — Помаленьку.
— Помаленьку, — она встала, подошла к холодильнику. Открыла его снова. — Я ж говорю — жрать нечего. Могу яйца сварить. Яйца есть.
— Давай яйца, — согласился он. — Я люблю яйца.
— Любит он, — буркнула она, но кастрюльку достала.
Пока варились яйца, они молчали. Алина курила одну за одной, смотрела в окно. Иван Петрович прикладывал лёд к руке и думал о том, как странно всё получилось.
Утром он просыпался один в холодной квартире. А теперь сидит на шикарной кухне, и какая-то богатая женщина варит ему яйца.
— Алина, — позвал он.
— Чего?
— А зачем ты меня сюда привезла?
Она резко обернулась.
— А что мне было делать? В больницу везти? Чтобы менты приехали, протоколы, муж узнал? Ты знаешь, что мой муж сделает, если узнает, что я тут где-то шлялась?
— Так ты не шлялась, ты ехала...
— Какая разница? — перебила она. — Он мне каждую царапину на машине припомнит. Каждую минуту моего времени. У меня от него уже голова кругом.
— Не любишь?
— А что такое любовь? — она горько усмехнулась. — Ты вообще знаешь?
— Знаю, — сказал Иван Петрович тихо. — Я с женой сорок лет прожил. Пока не умерла.
Алина замерла.
— Сорок лет?
— Сорок. Зоя её звали.
— И что, не изменял? Не ругались?
— Всякое бывало, — улыбнулся он. — И ругались, и мирились. Но любовь была. До сих пор есть. Только её нет.
Она смотрела на него долго. Потом отвернулась, выключила газ, выложила яйца в тарелку.
— На, жри.
Она поставила тарелку перед ним. Три яйца, соль в розетке, кусок хлеба.
— Спасибо, дочка.
— Я же сказала — Алина. И на «ты».
— Спасибо, Алина.
Он начал чистить яйцо. Руки тряслись, одной рукой было неудобно. Скорлупа падала на стол.
— Да дай сюда, — она выхватила яйцо, быстро почистила, кинула обратно в тарелку. — Ешь давай.
— Спасибо.
Он ел молча. Алина сидела напротив, курила и смотрела на него.
— А чего ты в магазин попёрся в такую метель? — спросила она вдруг.
— За продуктами, — ответил он с набитым ртом. — Новый год же. Надо стол.
— Одному?
— Одному.
— И что, прям накроешь стол, сядешь один и будешь есть?
— Ага, — кивнул он. — И телевизор посмотрю. Как все.
— Как все, — повторила она. — У всех семьи, дети, внуки. А ты один.
— Так бывает, — он пожал плечами. — Жизнь.
Она замолчала. Затушила сигарету. Встала, подошла к окну.
— У меня тоже никого, — сказала она тихо. — Муж — козёл, детей нет, подруги — такие же пустышки, как я. Думала, хоть Новый год вместе встретим... А он в Норвегию укатил.
— С любовницей?
— С любовницей. Я нашла переписку. Месяц назад.
— И что теперь?
— А ничего. Буду одна. Как ты.
Она отвернулась к окну. Плечи вздрагивали.
Иван Петрович смотрел на неё. Красивая, богатая, а плачет, как маленькая.
— Алина, — позвал он тихо.
— Чего?
— А пойдём со мной Новый год встречать?
Она резко обернулась.
— Куда?
— Ко мне. У меня хоть и не дворец, зато уютно. Я оливье сделаю. И селёдку под шубой. Зоя меня научила.
— Оливье? — она усмехнулась сквозь слёзы. — Я оливье сто лет не ела. Только в детстве, у бабушки.
— А у меня настоящий. Как Зоя делала.
Она смотрела на него. Маленький, старый, в дурацком свитере, с больной рукой. А глаза — добрые. Таких глаз она давно не видела.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — кивнул он. — Только продукты наши... того... в снегу остались.
— Продукты, — она вдруг оживилась. — Да это же фигня! Я сейчас позвоню, мне через полчаса привезут что угодно. Хоть чёрной икры, хоть осетрины.
— Не надо чёрной икры, — замахал он. — Надо картошку, морковку, колбасу. И селёдку обязательно.
— Селёдку? — она сморщила нос. — Фу, гадость.
— Ты не пробовала мою, — улыбнулся он. — Вкуснее моей селёдки нет.
Она смотрела на него и не верила.
— Ты вообще понимаешь, что предлагаешь? Ты меня, жену олигарха, зовёшь к себе в хрущёвку оливье есть?
— Ну да, — кивнул он. — А что?
— А то, что у меня дом — дворец, у меня деньги, у меня всё есть. А ты... ты кто?
— Я никто, — спокойно сказал Иван Петрович. — Просто старик. Но я один, и ты одна. А вместе, может, веселее будет.
Она молчала долго. Смотрела на него, на его доброе морщинистое лицо, на старый свитер, на руки, которые тряслись.
— Чокнутый, — выдохнула она. — Ты совсем чокнутый, старый.
— Может, и чокнутый, — согласился он. — Так что, по рукам?
Она вдруг засмеялась. Впервые за весь вечер.
— Ладно, — сказала она. — Уболтал. Звоню, везут продукты. Но если твоя селёдка окажется гадостью — я тебя сама в ту больницу отвезу.
— Договорились, — улыбнулся он.
Алина достала телефон, набрала номер.
— Алло, это я. Мне нужно... — она посмотрела на Ивана Петровича. — Картошку, морковку, лук, яйца, колбасу, горошек, майонез. И селёдку. Филе, без костей. Да, филе. И коньяк. Хороший, не твою дрянь. Пять звёзд, минимум. И шампанское. Да, и шампанское. Чтоб через полчаса было. Понял. Жду.
Она отключилась.
— Будет, — сказала она. — Сейчас привезут.
— А деньги? — спросил Иван Петрович. — Я отдам. У меня пенсия есть.
— Оставь свою пенсию, — отмахнулась она. — Я на свои куплю. У меня их много.
— Зачем же ты тогда на меня кричала из-за машины? Если денег много?
Она замерла.
— Не знаю, — сказала она честно. — Привычка. Я на всех кричу. На мужа, на прислугу, на водителей. А он... он мне всё прощает. Потому что я его вещь. А вещи не обижаются.
— Ты не вещь, — тихо сказал Иван Петрович.
— А кто? — она посмотрела на него. — Кто я, по-твоему?
— Ты человек, — сказал он. — Живой, настоящий. Просто запуталась.
Она смотрела на него долго. Потом отвернулась.
— Сиди, — бросила она. — Я пойду переоденусь.
И вышла из кухни.
Иван Петрович остался один. Сидел на дорогом стуле, прикладывал лёд к руке и смотрел на огромную кухню.
— Чудно, — прошептал он. — Господи, как чудно всё...
Через полчаса привезли продукты. Целых пять пакетов.
Алина вышла к тому времени — переоделась в простые джинсы и свитер. Без макияжа она казалась моложе и... проще.
— Ну что, старый, — сказала она. — Иди показывай своё оливье.
Иван Петрович встал, подошёл к столу. Разложил продукты.
— Картошку надо сварить, морковку, яйца. А пока варится, я тебе про жизнь расскажу.
— Про жизнь? — усмехнулась она.
— Про жизнь, — кивнул он. — Ты ведь ничего про неё не знаешь. В своей клетке золотой.
Она хотела огрызнуться, но почему-то промолчала.
Только кивнула.
— Давай, — сказала она. — Рассказывай
Продолжение следует