Она лежала так уже третий день, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом в стену. Молча. В абсолютной, тягостной, тягучей тишине.
Я периодически пыталась с ней заговорить, но безуспешно. Поэтому я просто была рядом. Приносила и уносила еду, на которую она даже не смотрела, предлагала чай или просто пыталась погладить по спине. Но она отвергала любые ласки и заботу. Просто лежала и молчала. Смотреть было невыносимо.
Я радовалась, что детей сестра отправила к маме. Я бы не справилась, если бы рядом с Юлькой сидели и рыдали мои племянники. Хотя я и так не справлялась. Просто не знала, что делать, поэтому в сотый раз разогревала еду, разводила кофе или заваривала чай. И приносила его Юльке, а потом забирала обратно.
За все это время у нас только однажды завязался разговор. Я попыталась ее встряхнуть, ущипнуть, пристыдить:
— Юль, нельзя так. Ты же заживо себя хоронишь. У тебя дети, подумай о них. О нас с мамой подумай, это невыносимо, смотреть на тебя, видеть такой.
— Он вернется. Я точно знаю. Он не мог бросить меня. Не мог.
Она замолчала, а я вышла из комнаты и закрылась в ванной. Включила воду и заплакала, ревела, пока не закончились силы.
***
Юля и Миша были сладкой парочкой. Они дружили с малолетства. Вернее, как: дружили мамы, а им приходилось налаживать контакт лет с трех. Начиналось все с дележки лопаток и машинок в песочнице, а переросло в крепкую подростковую дружбу. Я старше Юльки на семь лет, поэтому их тусовка никогда меня особо не волновала. Малышня она и в Африке малышня. Но они были прямо команда. Вместе хулиганили, вместе приносили домой грамоты.
Лет с четырнадцати в их отношения ворвались новые чувства. Это было видно наверняка, без дополнительной оптики. Любовь. А в восемнадцать они поженились, несмотря на молодость, безденежье и тяжелую обстановку вокруг. После свадьбы Мишка ушел в армию. И она его ждала. Писала письма, моталась к нему. Мы только руками разводили:
— Ну зачем тебе это, ты же молодая, красивая. Вся жизнь — морская гладь. Зачем такие встряски и страсти?
Она отвечала:
— Люблю.
И мы верили.
Когда он вернулся, стали снимать комнату. Мишка поступил в институт МВД, Юлька тоже училась. Понемногу подрабатывали, Миша получал стипендию, ну и родители помогали. А куда было деваться. Любовь ведь?
Потом они встали на ноги. Взяли квартиру в ипотеку, устроились работать. Зажили как нормальные люди, и через три года у них родился сын. Еще через два — дочь.
Они были очень счастливы вместе. Казалось, что счастливее некуда.
***
Я отогнала воспоминания. Сложно было сохранять здравый рассудок — тут и там стояли их фотографии в рамках, повсюду лежали мужские вещи, даже запах с легкостью улавливался ноздрями. Мишкин терпкий запах с древесными нотками.
Была бы моя воля, я бы раскидала все по коробкам и вынесла. Невыносимо жить, когда кругом сплошной ком воспоминаний. Но Юльке было все равно. Она лежала на одном месте и молчала. Даже не плакала. В тишине.
***
Утром меня разбудил сигнал автомобиля, на улице какой-то чудак каждые тридцать секунд жал на клаксон. «Чтоб тебя черти ели!» — подумала я и встала. И застыла.
В квартире что-то изменилось. Запах. Пахло свежим зажаренным хлебом и кофе.
Я залетела в кухню, опасаясь, что меня мучают галлюцинации на нервной почве. Но нет. Юлька стояла у плиты и жарила тосты. Рядом на конфорке дымилась турка. Запах стоял невыносимо вкусный. У меня заурчало в животе.
— Привет. — сказала сестра и улыбнулась. На нее было страшно смотреть. Скелет, обтянутый прозрачной кожей, бледное лицо. Впалые щеки, глаза стеклянные. Тонкие руки и пальцы. Того и гляди сломаются от малейшего прикосновения.
— Привет. Ну, ты как? — спросила я.
— Кофе будешь? Или чай? — она меня не услышала. Или сделала вид.
— Давай кофе.
Я замолчала. Я не знала, что сказать. О чем говорить. Тишина резала на куски мое сердце горячим ножом, но я боялась звука собственного голоса. Одно неосторожное слово — и она опять ляжет калачом. И умрет от горя.
— Погодка сегодня отличная. Слышала, какой-то засранец гудел под окном? Разбудил меня.
— Нет. Я на кухне, тут сковородки, вода. Не слышала.
Она выкладывала тосты, достала яйца, соль, овощи. Налила две чашки кофе. Господи, хоть бы она поела.
И она села и поела. У меня по телу растеклось тепло, то ли от кофе, то ли от надежды: все кончилось, жизнь возвращается.
Мы сидели в тишине. Юля о чем-то думала, а я набивала рот потуже, чтобы лишить себя возможности говорить и иметь на молчание веские причины.
Потом она встала и принялась вытирать со стола.
— Вер, поможешь мне? Хочу убраться и перестановку сделать.
— Конечно! С чего начнем? — пожалуй, я переборщила с энтузиазмом в голосе и слишком поспешно вскочила со стула, но Юля не заметила.
— Надо вычистить квартиру. И убрать Мишины вещи.
— Хорошо, я сейчас сбегаю за коробками.
— Какими коробками?
— Ну, для вещей.
— Мне не нужны коробки. Я хочу просто убрать квартиру, вещи Мишкины валяются повсюду. Беспорядок. Хочу, чтобы, когда он вернется, в доме была чистота.
Я затихла. Мне хотелось ей сказать: «Милая, он не вернется». Но я промолчала. Взяла тряпку для пыли и принялась за уборку.
Уже третий день мы начищали квартиру. Мне казалось, что куда уже чище? Но Юлька была полна энтузиазма. Она перевесила шторы, двигала мебель, полировала старую Мишкину стенку, которая досталась ему в наследство от бабушки. Эстонскую. Гордость семьи.
Каждое утро она вставала и шла в ванную. Красила глаза, румянила щеки. Делала несложную укладку и даже душилась. Юлька улыбалась. А главное, ела. Она начала потихоньку есть, и это мирило меня со всем остальным: с тем, что она ждала его, готовилась к встрече. А вот о детях даже не вспоминала.
Я была в растерянности, чувствовала, что стою на пороге какого-то редкостного дерьма. Но вот что делать — не знала. Зато улыбка и поведение сестры вызывали прилив надежды. Может, обойдется?
Дети очень скучали. Они звонили, хотели поговорить с мамой, услышать ее голос. Но сестра никак не реагировала, и мы решили на нее не давить. Еще неделька, она немного отойдет, и можно будет везти их домой. Они дадут ей заряд жить. Вытащат.
Я зашла в комнату. Юлька уже третий раз натирала хрустальные бокалы в серванте.
— Сестра, протрешь в них дыру скоро!
— Люблю, когда хрусталь чистый, без пятнышка. Это наши свадебные бокалы. Ох, как я тогда за ними побегала, помнишь? Так хотелось красивых фотографий. А сейчас смотрю на свадебные фотки, а бокалов там и не видно. Без разницы какие они там были, правда? Главное, что мы вместе.
— Юль. Он не вернется. — сказала я, не ожидая от себя такой резкости. Мне хотелось встряхнуть ее хорошенько, ударить, привести в чувства.
— Он не может меня бросить, не может. Я точно знаю. — сказала она с улыбкой на лице и продолжила натирать стекло.
А я тихонько вышла из комнаты. Закрылась в ванной, включила напор воды на полную и завыла. Я знала, что он не вернется. Потому что оттуда, куда он ушел, не возвращаются.
***
Миша пропал. Его отправили в командировку. Юлька переживала, что там, куда он едет — неспокойно. Но он отшучивался, что все под контролем и это почти формальная безопасная поездка. Зато на командировочные можно будет потом с детьми отправиться к морю и есть клубнику лукошками, как они любят. Бесконечными лукошками с сахаром, со сметаной, с хлебом. Не думая ни о том, сколько она стоит, ни о том, что их всех обнесет и накроет коркой прыщей. Отдыхать так, как никогда не отдыхали — бездумно. И она смирилась, поверила. А он пропал.
Юлька забеспокоилась сразу. Обзванивала сослуживцев, пыталась его найти. Ей отвечали: «Не переживайте, все под контролем, просто нет связи». А она звонила и говорила, что чувствует неладное. Через десять дней к ней пришли с его работы и сказали, что Мишка пропал. Но это формально. Нашли его машину, сгоревшую дотла. И следы человеческого присутствия. Так они сказали про Мишу.
Следы. Человеческого присутствия.
Сестра позвонила мне и прошептала в трубку, и я сразу все поняла. По голосу, по тому, что в нем не осталось ничего живого. Один скрежет и шипение, как будто из бутылки выходит воздух. «Он пропал», — так она сказала. Я обзвонила всех близких. Приехала к ней, быстро собрала и отвезла детей к маме. А сама вернулась.
Я знала, что она не сможет без него жить. Никакие дети ее не остановят. Поэтому я осталась, чтобы охранять. Бдить возле кровати и у туалета, если потребуется.
И вот теперь она натирает хрусталь, а я вою в ванной и не знаю, что делать.
Примерно через неделю сестра начала падать духом. Я чувствовала это. Она все также драила квартиру, полировала мебель. Красила глаза и румянила щеки. Выглядела, как фарфоровая кукла. Страшно. Безжизненно.
Мы с мамой решили, что надо возвращать детей. Возможно, они смогут встряхнуть ее. Отвлечь. Перетянуть на себя фокус внимания. И мы не ошиблись.
Когда малышня ворвалась в квартиру с криками: «мама», Юлька словно оттаяла, размякла, растеклась по залу. Прижала их к себе крепко-крепко и впервые за все это время заплакала. Тихо-тихо, но слезы стекали по ее щекам, прокладывая две дорожки, и падали на светлые детские макушки.
На следующий день она ушла в парикмахерскую и там покрасила свои чудесные пшеничные волосы в черный цвет.
Я, когда увидела ее, не поверила глазам. Она стала старше и мрачнее. Цвет волос настолько не подходил ей, что я охнула. А она просто кивнула мне, взяла детей и пошла с ними готовить обед. Они как воробушки крутились возле нее, щебетали, чирикали и смеялись. Она улыбалась пустыми бледными губами, но постоянно трогала их. Прижимала и гладила по головам. Они привыкали к новой маме с вечным трауром в волосах.
С работы ее отпустили. Отправили за свой счет. Мишины коллеги собрали конверт с деньгами помощи. Его принесла странная и неприятная женщина. Она много говорила каких-то высокопарных фраз про Мишу, про его важную работу. А потом выдохнула и произнесла: «Вы еще молодая, точно выйдете замуж, не расстраивайтесь».
Я выхватила у нее конверт и буквально вытолкнула из квартиры. А Юля ничего не услышала и не заметила. Ее слух замер на тех речах, про Мишу. Она стояла и молчала. Долго.
Ситуация сильно осложнялась тем, что специалисты не могли провести какую-то там экспертизу. Машина выгорела дотла и были технические сложности, поэтому Мишка до сих пор числился пропавшим. Нам пообещали всячески помочь, чтобы ускорить процедуру для оформления необходимых бумаг. И мы ждали звонка.
Это самое признание затягивалось и мучило мою сестру. Мучило, потому что ей хотелось верить сердцем. Но мозгом-то она понимала, что шансов никаких. Хоронить пустой гроб она категорически отказалась, как не просили его родители.
Я не находила себе места, потому что знала, скоро ей нужно будет содержать семью, работать, сражаться. А она такая хрупкая, почти прозрачная. И не в себе. Там где-то осталась, в прошлых ласковых днях. Сегодня Юля представляла собой хрустальную оболочку, до краев наполненную горем. Мысли об этом растаскивали меня по частям.
Дни шли, и сестра продолжала существовать. Играть с детьми, готовить им еду. Однажды я проснулась, услышав, как она плачет в ванной. А потом сестра стала плакать каждую ночь. И я верила, что это хороший знак. Слезы помогут вымыть душу, опустошить до конца. И тогда можно будет начать наполнять жизнь сначала. Я поняла, что она справится. Чувствовала. Но все равно тревожилась.
Мне надо было собираться домой. Уже звонили с работы и настойчиво требовали вернуться. Я укладывала вещи, попутно раздавая указания Юльке на правах старшей сестры. Дети безобразничали и дрались, она слушала меня вполуха. Внезапно встала и сказала:
— Мне надо бокалы протереть. Вон, пятнышко — видишь?
— Юль, все в порядке? — я не на шутку испугалась. Сердце стало напирать на ребра, как будто место во мне закончилось.
— Сейчас, я за тряпкой схожу. Протру быстро, а то прямо смотреть больно.
Я села рядом с вещами и закрыла лицо руками. Дети продолжали хулиганить. Сестра натирала хрусталь. А я сидела неподвижно, пока не зазвонил телефон.
Юлька прикрикнула на детей, отложила тряпку с бокалом и взяла трубку.
— Да. — ответила она — Я. Я слушаю.
А потом повисла тишина. Гробовая.
Я подняла лицо и посмотрела на нее.
Юля положила трубку. Взяла бокалы и со всей силы стукнула их друг об друга.
Осколки разлетелись во все стороны. Я вскочила и крикнула детям, чтобы они не подходили к маме и быстрее тащили пылесос.
— Юль, что случилось? Кто звонил?
Сестра достала еще бокал из серванта и бросила его на пол. У меня потемнело в глазах. Потом еще один, еще один. Сервиз с грохотом падал на пол, рассыпаясь в сотни прозрачных льдинок, а сестра была просто невозмутима. Ни тени эмоций на лице. Меня пробрал страх. Я закричала:
— Юль. Что случилось? Кто звонил?
Она ответила только тогда, когда весь свадебный хрусталь лежал на полу в осколках. Она смотрела на стекло не мигая, долго. А потом подняла на меня глаза.
— Они нашли его. — сказала она и улыбнулась.
— Кого нашли? Кто? — я не улавливала сути происходящего, но Юлька не стала мне отвечать. Она повернулась к детям и сказала:
— Бегом одеваться, мы едем к папе, он ждет. Они его нашли!
И мы побежали. Мои чемоданы остались вместе с осколками от свадебного сервиза, дома. И было совсем не до них. Дети, одетые наспех, Юлька в пальто нараспашку и в платье, которое первым упало на нее с полки. И я. В чем была, не теряя времени.
Мы бежали на остановку. До военного госпиталя было рукой подать. Юлька прямая как палка с идиотской блаженной улыбкой. И я с ужасом и невероятно тягучим страхом внизу живота. Она еще не понимает, что ждать нас может все, что угодно. Мой мир опять пошатнулся, равновесие нарушилось, и я боюсь, просто боюсь, что нас ждет дальше? И молюсь, шепчу все молитвы, которые только помню. И к стыду своему, только пара строчек и всплывает в голове. «Отче наш... спаси и сохрани».
Дети радуются. Они любят кататься на автобусе. И ждут встречу с папой. Какого черта мы их взяли с собой?
Мы подбегаем к воротам. Нас уже ждут, пропускают без вопросов.
Мужчина что-то рассказывает моей сестре. Она не слышит. Она улыбается.
Я перебиваю его на полуслове, потому что больше нет сил:
— Как Миша, что с ним?
— Все самое страшное позади. Ему очень повезло. Машина попала под обстрел. Его товарищ погиб, а Миша... вам врач все скажет. Но жизни уже ничего не угрожает. Ему повезло, что нашли местные и обратились за помощью. Видите ли, опознать было невозможно. Раны, ожоги. Врачи ввели его в искусственную кому, потому что ситуация была критической, но он сдюжил. Выкарабкался. И когда пришел в себя — назвал фамилию и имя Юлии Николаевны. Нам сообщили, он проходил в списках пропавших. И вот, его доставили сюда, транспортировали, когда это стало возможным.
— Но почему вы не сообщили нам? Раньше?
— Понимаете, это не первый случай. Если бы это оказался не он... Давать надежду женщине, которая только что потеряла мужа?
Я мысленно с ним согласилась. Все верно. Юля бы этого не пережила.
Чем ближе мы подходили к палате, тем заметнее было, как Юлька начинает осознавать реальность происходящего. Запах горя устойчиво наполнял все пространство. Запах горя, надежды, безысходности, радости, каких-то медикаментов, больничной еды и хлорки. Юлина улыбка стекала на глазах. Ее глаза наполнялись ужасом. Даже дети притихли и выглядели напуганными.
Мы подошли к палате. Мужчина сказал:
— Дети пусть пока останутся в коридоре. Я не уверен, что вы захотите, чтобы они видели отца таким.
Малышня захныкала.
Юлька решительно сказала:
— Пусть идут.
— Но Юль... — пыталась одернуть ее я.
— Нет. Идем. Я знаю, он ждет.
Юля решительно открыла дверь и зашла.
***
Мишка лежал на койке. Весь перебинтованный. Только глаза, пожалуй, и можно было узнать. Его синие-синие глаза.
Юлька подбежала к кровати и остановилась. Дотрагиваться до Миши было страшно. Честно говоря, он представлял собой сгусток боли и беспомощности. Отчаяния.
Сестра остановилась и положила руку ему на грудь. В область сердца.
— Юленька, прошептал он, и глаза его стали мутными.
— Я люблю тебя. — сказала она и заплакала.
Дети тихонько стояли рядом, обхватив мать за ноги. А потом заскулили. Я не выдержала и выбежала из палаты.
Сил не было никаких, поэтому я сползла по стенке и заревела, уткнувшись лицом в ладоши.
***
Мужчина, который привел нас, подбежал ко мне и резко поднял с пола. А потом обнял. Я промочила ему всю форму, как маленькая девочка в отцовских объятьях, рыдала навзрыд, не зная, как остановиться. Почти месяц тревоги и отчаяния, жизни без жизни и страх выходили вместе со слезами. Когда я успокоилась, мужчина сказал:
— Нашли время сырость разводить. Пойдемте, я проведу вас к врачу. Он расскажет вам все, что предстоит дальше.
И врач рассказал. Об ожогах, многочисленных переломах, сотрясении мозга и возможных последствиях в будущем.
— Самое страшное позади. Теперь долгий восстановительный процесс. Ему очень повезло, что сотрясение оказалось не сильным и цел позвоночник. Самое сложное — ожоги, большинство пришлись на верхнюю часть — лицо, волосы. И руки, он сбивал пламя. А тело пострадало меньше. Видно, что он очень хотел жить, потому что катался волчком, несмотря на травмы. Да. Счастливчик, ему невероятно повезло.
Врач говорил, говорил, говорил, а я растекалась по креслу уже зная, что все будет хорошо. Все. Будет. Хорошо. Они справятся и с этим.
***
Я уехала через четырнадцать дней. На работе меня уже не ждали, но я не сильно переживала, потому что не могла оставить сестру и ее детей вот так, сразу.
Юлька постоянно ездила к Мише. Им предстояло долгое восстановление. Но я не сомневалась, что все наладится. Миша заживал потихоньку. С каждой его косточкой заживали Юлькины травмы и уходили страхи. Детям рассказали, что их папа супер-герой. Только ему немного не повезло. И очень много — повезло.
Больше всего меня радовало, что квартира начинает приобретать привычные черты. Рисунки на обоях, кругом разбросанные игрушки, вазы на стенке в пятнах от детских пальчиков. Как и сама стенка. Эстонская гордость вся в пятнах от маленьких детских ладошек.
И Юлька, моя маленькая Юлька в заботах. Дышит. Живет.
Ее новая стрижка — коротенький пшеничный ёжик невероятно идет ей. Она сбрила все волосы машинкой в тот день, когда мы вернулись из госпиталя. Я убирала осколки, а она снимала траур машинкой под три. «По живым не плачут», — сказала она и улыбнулась. Прическа шла ей, хоть и делала совсем прозрачной, невесомой, как хрусталь. Но этот сосуд уже можно наполнять счастьем и надеждой.
Я уехала, оставив тревогу в сердце, но в абсолютной уверенности, что сестра справится. Она сможет. Жить. Потому что Миша жив.
***
Листаю фотографии и улыбаюсь. На меня смотрят с экрана красивая, но очень худая молодая женщина с пшеничными волосами по плечам, мужчина, лицо которого не узнать, но синие-синие глаза выдают с потрохами. Мишка. Кого-то его шрамы могут не на шутку испугать. Но не меня, не меня. Рубцы, шероховатости, отсутствие волос на голове. Какое это имеет значение, если рядом с ним жена, счастливые дети. И девять лукошек с клубникой. Правда, ровно девять. Они сидят и смеются. Лица и пальцы детей перемазаны сочными ягодами. «Отдыхаем и жуём» — написано под фотографией.
«Жуём и живем» — думаю я.
И улыбаюсь.
Лето, 2020 год
Один из моих любимых рассказов, который вывернул всю душу. Удивительно, но писала я его в самое свое счастливое время, когда все были живы и все было хорошо. Рассказ из сборника Оксана Евгеньева "Рассказы о любви"
С праздником, мои дорогие, лучшие женщины! Пусть в вашей жизни будут только счастливые финалы