Главная роль длиною в жизнь
Есть люди, сама фамилия которых звучит как пароль для посвященных. Произносишь ее — и в воздухе тут же повисает легкая, чуть скептическая улыбка, запах хорошего табака и кофе, шорох театрального занавеса и мелодия старого рояля. Ширвиндт. Для одних это Павлик из «Иронии судьбы», невозмутимо наблюдающий за банными страстями друга . Для других — блистательный граф Альмавива, чья ирония была тоньше кружевных манжет . Для третьих — просто голос, мурлыкающий себе под нос философские афоризмы из-за улыбки Чеширского Кота .
Но когда уходит такой человек, понимаешь: уходит не просто актер, не просто режиссер и не просто телеведущий. Уходит целый материк. Огромная земля под названием «Интеллигенция», где главной валютой были не деньги и не звания, а порода, вкус и умение посмеяться над собой прежде, чем над другими. Мы проводили его не так давно, в марте, когда зима уже сдавала позиции, но весна еще не решалась вступить в свои права . И кажется, что с его уходом ветер переменился навсегда. Давайте же остановимся на минуту в этом вечном беге и вслушаемся в историю человека, который умел жить «с большой буквы и с большими чувствами» .
Мальчик из Скатертного переулка
Москва тридцатых... Город, который еще дышал нэпом, конструктивизмом и надеждами. В самом его сердце, в тихом Скатертном переулке (какая уютная, домашняя фамилия для артерии столицы!), в семье, где воздух был пропитан музыкой и сценой, родился мальчик Саша .
Отец, Анатолий Густавович, держал в руках скрипку так, как другие держат смычок — невесомо, благоговейно. Он играл в оркестре Большого театра, и, наверное, звуки «Пиковой дамы» или «Лебединого озера» были первой колыбельной, которую слышал младенец . Мать, Раиса Самойловна, бывшая актриса Второй студии МХТ, а позже — редактор Московской филармонии, впускала в дом тех, кого мы теперь называем «золотым фондом». Качалов, Плятт, Утесов, Рина Зеленая — эти имена звучали не с афиш, а из соседней комнаты, за вечерним чаем . Мальчик впитывал этот воздух, как губка. Он видел не богов, а живых людей — с усталостью после спектакля, с хрипотцой в голосе, с бесконечными историями, в которых правда мешалась с вымыслом так искусно, что и не разобрать.
Казалось бы, путь предопределен: музыкальная школа, скрипка, династия. Но тут судьба впервые являет свой ироничный нрав. Маленький Саша наотрез отказался быть вундеркиндом. Пять лет мучений, хитрости с побегами в туалет, лишь бы не пиликать гаммы Гржимали, и, наконец, позорный диагноз — «непригоден» . Как потом смеялся Александр Анатольевич: непригоден к музыке в семье профессиональных музыкантов! Это ли не высшая степень самоиронии, дарованной свыше?
А потом грянула война. Эвакуация на Урал, в городок Чердынь. Теплушки, в которых перевозят скот, бомбежки, тонкий ломтик хлеба с салом и чесночинки, которые казались шайбами . Детство, расколотое пополам — на московскую идиллию и суровое военное бытие. Может быть, именно тогда в нем зародился этот спасительный механизм — смотреть на ужас с легким прищуром, находить смешное в страшном, не давать трагедии полностью завладеть душой.
Вернувшись в Москву, в ту же коммуналку, он пошел в знаменитую 110-ю школу. И тут прорезалось то главное, что перечеркнуло все планы родителей о юристах (он даже документы в МГУ на юрфак подавал, чтобы маму успокоить ). Школьные капустники, драмкружок, вечные розыгрыши — Ширва, как звали его одноклассники, был в своей стихии . Он уже тогда понял то, что многие постигают годами: искусство — это не котурны и пафос, а игра. Азартная, веселая, умная игра.
Щука, Ленком и поиски себя
В 1952 году он, «несмотря на сопротивление родителей», все же поступил в Щукинское училище . Как он сам вспоминал, поступал трудно. Помните этот гениальный диалог с мхатовским мэтром Раевским, когда юный абитуриент, потрясая «Медным всадником», с пафосом вещал про «мшистые, топкие берега»? А маститый режиссер, пахнущий коньячком, мягко остановил его: «Скажи мне, мой дружок, ну где там избы?» . Это был урок на всю жизнь: не врать, не играть «вообще», искать правду, даже если ты вешаешься от смеха.
Щука дала ему не только профессию, но и друзей. И главное — ту самую знаменитую ширвиндтовскую интонацию: чуть с ленцой, с прищуром, с абсолютным ощущением внутренней свободы. Он окончил училище с отличием в 1956 году . Путь был открыт.
Дорога в театре — это всегда лабиринт. Сначала Театр-студия киноактера, потом — «Ленком», куда его привел счастливый случай и где он встретил Анатолия Эфроса . Эфрос был режиссером тихим, но бунтарским. Он умел вытаскивать из актеров такое, о чем они сами не подозревали. В «Ленкоме» Ширвиндт сыграл Тригорина в «Чайке», Людовика в «Мольере» . Это были не просто роли — это был разговор с эпохой. Его Тригорин был не хрестоматийным писателем, а живым, усталым, самовлюбленным и обаятельным человеком. Он ломал стереотипы, даже не замечая этого. Просто жил на сцене.
Но настоящая судьба ждала его за углом, в Театре сатиры. Туда он перешел в 1970 году . И попал в компанию, равной которой не было, пожалуй, во всей советской театральной истории. Татьяна Пельтцер, Анатолий Папанов, Андрей Миронов, Валентин Гафт... И он — Александр Ширвиндт. Его первой ролью стал граф Альмавива в легендарной «Женитьбе Фигаро» в постановке Валентина Плучека . Рядом с Мироновым-Фигаро, который искрился, как шампанское, Ширвиндт играл аристократа. Но как играл! В его Альмавиве не было глупого снобизма, была порода, усталость и какая-то щемящая человеческая нотка. Они с Мироновым были идеальной парой: вода и огонь, ирония и восторг, мозг и сердце труппы.
Это было время, когда театр становился домом. Не местом работы, а именно домом — с интригами, любовью, дружбой, которая длится десятилетиями, и потерями, которые разрывают сердце.
Киногерои без грима
В кино Ширвиндту редко давали главные роли. Так сложилось. Но в этом есть какая-то высшая справедливость. Он доказал всем, что эпизод может быть ярче главной роли, что второплановый персонаж — это не приговор, а искусство акварели, где каждый штрих драгоценен .
Начав в 56-м с роли эстрадного певца в комедии «Она вас любит» (и купив на гонорар свою первую «Победу»!), он прошел долгий путь к зрительскому сердцу . Был польский подпольщик в «Майоре Вихре», который запоминался какой-то несоветской мягкостью . Был Павлик в «Иронии судьбы», друг Жени Лукашина. Роль настолько органичная, что кажется, будто Ширвиндт просто зашел в кадр со своей привычной компанией. А история про то, как они снимали банную сцену, заменив реквизитную воду на вполне реальный алкоголь, и как Эльдар Рязанов, почуяв неладное, закричал: «Стоп! Они пьяные!» — это уже часть нашего культурного кода .
Или пианист в «Вокзале для двоих» — роль без слов, но какая мощная! Этот измотанный, спивающийся музыкант, терпящий издевательства буфетчицы, но сохраняющий в душе тот самый «ширвиндтовский» стержень. Несгибаемое достоинство человека искусства .
А «Трое в лодке, не считая собаки»? Этот фильм стал гимном мужской дружбе. Миронов, Державин, Ширвиндт... Они не играли английских джентльменов, они играли самих себя — остроумных, нелепых, обаятельных и бесконечно родных . Гафт потом написал: «Любимцы публики, кумиры, без выходных играют дней, три мастера одной сатиры, одной и той же — так точней» .
И конечно, голос. Волшебный, обволакивающий голос Чеширского Кота из «Алисы в стране чудес». Когда этот нарисованный кот, тая в воздухе, начинал вещать устами Ширвиндта, мы верили: да, он точно знает все тайны этого мира. И улыбается им .
Тата, любовь и опарыши в холодильнике
Говорят, что талантливый человек талантлив во всем. Ширвиндт добавил бы с ироничной усмешкой: «И в личной жизни тоже, но лучше об этом не рассказывать, чтобы не сглазить». Но нам, оставшимся, так важно знать, что за кулисами, вне сцены и съемочной площадки, была жизнь. Самая настоящая, счастливая и долгая.
Ему было шестнадцать, ей пятнадцать. Дачный поселок, корова, у которой он ходил покупать молоко, и вдруг — девочка Наташа Белоусова, Тата . Внучка главного архитектора Москвы, из другой, столь же интеллигентной среды. Он влюбился сначала... в корову, как сам шутил, а потом уже и в хозяйку .
Между ними началась переписка. Трогательные письма, которые сегодня кажутся посланиями из утраченного рая. «Желаю тебе не разочароваться во мне, а полюбить еще сильнее. Хочу, чтоб ты стала бы настолько близка мне, насколько я этого желаю» . А она ему: «Хожу в твоих часах, и, когда слушаю их тиканье, мне кажется, что это тикает не механизм часов, а твое сердце» .
Они поженились в 1957 году . И прожили вместе почти семьдесят лет. Семьдесят лет! В мире, где актерские браки часто короче театрального сезона. Наталья Николаевна стала его тихой гаванью, его тылом, его главным зрителем и критиком. Она была архитектором и к театру отношения не имела, что, возможно, и спасло их семью от профессионального выгорания и ревности. Она просто любила своего Шуру. Прощала ему гастроли, поклонниц (которых было немало, и он честно признавался, что «испортил жизнь только одной женщине», имея в виду жену ), и даже странные рыбацкие пристрастия.
С юмором он относился и к быту. «Если жена открывает холодильник, а там со всех огурцов свисают черви, можно домой не возвращаться», — констатировал он факт своей рыбацкой страсти . А однажды привез с отдыха ящик опарышей, которые сбежали и расползлись по всему номеру . Но Тата все выдержала. Даже это.
В их семье всегда царил культ иронии. Когда у них родился сын Михаил, а потом внуки и правнуки, эта традиция передалась дальше. Правнук Мишка, оставшись без прадеда, звонит ему по игрушечному телефону и с грустью говорит: «Не отвечает» . А внучка сказала детям, что Шура улетел на небо и превратился в ангела, и теперь они пускают ему воздушные шарики, чтобы он не грустил .
Учитель, друг, философ
Он не был «звездой» в современном пошлом смысле этого слова. Он был мэтром. С 1957 года, на протяжении почти семи десятилетий, он преподавал в родной «Щуке» . Выпустил Андрея Миронова, Наталью Гундареву, Александра Пороховщикова. Он не учил их «играть», он учил их жить в профессии. Не врать, не суетиться, ценить партнера. Многие из его учеников, к его глубокой скорби, ушли раньше него. Он говорил об этом с болью, но опять же — с иронией, без которой боль стала бы невыносимой .
В 2000 году он возглавил Театр сатиры . И два десятилетия удерживал этот корабль на плаву в самые штормовые времена. Не был жестким администратором, не рвал жилы, но каким-то чудом (или своей знаменитой интонацией) умудрялся сохранять труппу, репертуар и ту самую атмосферу интеллигентности, которая из театров уходит первой.
Он писал книги. Не мемуары даже, а просто — «Склероз, рассеянный по жизни», «Опережая некролог», «В промежутках между». Их невозможно читать без улыбки. Это разговоры с умным собеседником, который уже всё видел, всё понял и ничему не удивляется. Только посмеивается в усы над человеческой глупостью и тщеславием. Его афоризмы разлетались на цитаты при жизни. Он не был сатириком — он терпеть не мог это слово, считая его брюзжащим и злобным . Он был философом. Житейским, мудрым, всепонимающим. Слова Ширвиндта — это золотой фонд, который будут цитировать еще долго, как цитируют Раневскую .
С Марком Захаровым они дружили и спорили. И именно Захаров сказал об удивительном даре Ширвиндта самую точную фразу: «У него несколько другая профессия. Он — Ширвиндт» .
Планета по имени Ширвиндт
В 1997 году имя «Ширвиндт» получила одна из малых планет Солнечной системы . Это кажется не случайным, а абсолютно логичным. Он всегда был где-то там, чуть выше суеты, наблюдая за нами с высоты своего роста, своего таланта и своей невероятной иронии.
Он ушел в тот самый момент, когда его особенно не хватает. Когда грубость стала нормой, когда хамство выдается за прямоту, а безвкусица — за креатив. Он оставался эталоном. Камертоном, по которому можно было проверить свою душу: не фальшивишь ли? Не слишком ли серьезен? Не забыл ли посмеяться над собой?
В чем же был секрет его притяжения? Почему при одном появлении на сцене или экране возникало ощущение праздника? Наверное, потому что он нес в себе свободу. Внутреннюю, абсолютную, ничем не сокрушимую свободу. В стране, где свобода всегда была товаром штучным и дефицитным, он умудрялся быть свободным человеком. Не бунтарем, не диссидентом, а просто человеком, который знает себе цену, но не носит эту цену на груди, как орден.
Он прожил жизнь под девизом: «Мы можем всё, нас могут все. В промежутках между этими позывами мы пытались оставаться людьми» . Это и есть главный рецепт ширвиндтовского счастья. Быть человеком. В любых обстоятельствах. Сохранять лицо, когда хочется плакать. Шутить, когда на душе скребут кошки. Любить одну женщину семьдесят лет, несмотря на миллион соблазнов.
В последние годы он редко выходил на сцену. Болел. Но когда появлялся на публике — на премьере, на юбилее театра — зал взрывался. Потому что мы видели не просто старого, уставшего артиста. Мы видели живую историю. Мы видели эпоху. Мы видели того самого Чеширского Кота, улыбка которого останется с нами, даже когда сам он растает в воздухе .
...В московском дворике в Скатертном переулке, наверное, все так же светит солнце. В театре сатиры играют спектакли, и молодые актеры, не заставшие его на сцене, все равно произносят его имя с придыханием. А где-то далеко, на небесной орбите, летит маленькая планета. И с нее, сквозь космический холод и мрак, до нас доходит свет. Свет иронии, мудрости и бесконечной любви к жизни. Свет Александра Ширвиндта. И пока этот свет горит в наших сердцах, пока мы помним его голос, его улыбку, его бессмертное «Ну, как вы?», он — с нами. Потому что такие люди не уходят. Они превращаются в легенду. Они превращаются в ту самую «профессию — Ширвиндт». И этой профессии учат не в театральных вузах. Ею просто живут. Как жил он.
***