первая часть
Сашенька росла чудесной, смышлёной девочкой, настоящей радостью и для меня, и для мужа. Мы без труда устроили её в одну из лучших гимназий города: туда брали детей из обеспеченных семей, и Саша органично вписалась в компанию так называемой «золотой молодёжи». При этом гимназия славилась сильным педагогическим составом, оценки там не «покупали»: учителя умели заинтересовать предметами, и наша девочка быстро стала одной из лучших учениц класса.
Её даже сделали чем‑то вроде наставницы для соседа по парте, Захара. Мальчик был из очень влиятельной семьи: отец — областной прокурор, мать — тоже на значимой должности в той же структуре. Жили они, конечно, круче нас, но к Саше относились тепло, и меня с мужем не чурались — общались уважительно, без высокомерия.
Когда Саше было шестнадцать, её отец внезапно умер — оторвался тромб, как показало вскрытие. Именно семья Захара тогда буквально подставила нам плечо: поддерживали и меня, и дочь; до сих пор им за это благодарна. Я была в таком состоянии, что легко могла последовать за мужем, и во многом именно их участие не дало мне окончательно сломаться.
Поэтому, когда Саша объявила, что хочет выйти за Захара замуж, я не стала возражать. Да, им было чуть больше восемнадцати, но мешать настоящим чувствам не посмела. Родители Захара тоже были не против и даже радовались, что моя дочь стала частью их семьи.
Через год после свадьбы у них родились близнецы — два мальчика, Лёша и Ваня. Здоровые, крепкие, весёлые — росли, радовали всех. Сашенька души не чаяла в своих сыновьях: говорила мне, что, когда катит перед собой коляску, ей кажется, будто сердце от счастья сейчас выскочит из груди. Я помогала, насколько могла. Свекровь не раз предлагала нанять няню, но Саша каждый раз отказывалась и почти всё делала сама, хотя стоило это ей огромных сил.
При этом она не бросила университет, даже не брала академический отпуск, умудряясь тянуть и учебу, и детей, и быт. Свёкор устроил её на престижную, хорошо оплачиваемую работу — казалось, жизнь Саши складывается как в красивой книжке.
На такую должность, где и рабочий день строго нормирован, и соцпакет приличный, и больничные оплачиваются — у свёкра были все возможности пристроить невестку, тем более не из жалости, а по заслугам: ума и хватки Сашеньке было не занимать. Лёше и Ване исполнилось по шесть лет, когда она снова забеременела. Захар встретил новость с искренней радостью — причины для тревог тогда казались немыслимыми: в семье царила редкая гармония.
Насколько я знаю, ни одной серьёзной ссоры между ними не случалось, как будто две половинки удачно сложились в одно целое. Многие им завидовали, некоторые дамы пытались закрутить роман с Захаром, но он и глазом не вёл — ему никто, кроме Саши, был не нужен. Всё выглядело слишком счастливым, чтобы кому‑то могло прийти в голову: одна‑единственная трагедия способна уничтожить эту идиллию в корне.
В тот день Саше нужно было попасть к врачу, и Захар сам вызвался забрать сыновей из садика. По нелепой случайности его машина сломалась, и он решил не вызывать такси, а пройти с мальчиками через парк. Погода стояла чудесная; аттракционы ещё не работали, но на выходе из парка находилась пиццерия, куда Лёша с Ваней мечтали заглянуть. По дороге Захар встретил приятеля, задержался с ним в разговоре всего на мгновение — а дети, разыгравшись, убежали к озеру.
Мартовский лёд оказался обманчиво тонким. Как потом рассказывали очевидцы, мои внуки даже крикнуть не успели — просто исчезли под водой. Захар вместе с приятелем бросились к полынье, но сделать уже ничего не смогли: мальчиков удалось вытащить только прибывшим водолазам. Позже зять твердил, как заведённый, что отвлёкся буквально на несколько секунд, но какая от этого польза, если наших мальчиков не стало и вернуть их было невозможно.
Первым он сообщил о случившемся мне — боялся за состояние Александры, и не зря. Я сразу поехал в частную клинику, где в то время находилась Саша, надеясь, что рядом с ней будут врачи, когда на дочь обрушится это невыносимое горе. Увидев меня в коридоре, она, кажется, всё поняла по одному моему виду. Когда услышала слова о гибели детей, у Саши началась тяжелейшая истерика, и даже большие дозы успокоительных почти не помогали вернуть её к себе.
Домой она в тот вечер так и не попала. С нервным срывом Сашу отправили в больницу, и от горя, связанного с погибшими сыновьями, она не смогла сохранить ещё не родившегося малыша, который развивался у неё внутри. Врачи тогда ещё не называли его полноценным ребёнком, но для дочери эту потерю уже нельзя было назвать иначе — сердце у неё разрывалось от того, что одной беды оказалось недостаточно.
На похоронах Лёшки и Вани она стояла, как каменное изваяние: без слёз, без всхлипов, белая как полотно. Особенно страшной была пустота в глазах — будто сама Саша вместе с сыновьями уже ушла из жизни. Захар переживал не меньше: в свои двадцать пять он постарел за один день. Он пытался взять её за руку, приобнять, поддержать — но Саша шарахалась от него, как от чужого, почти от прокажённого.
Она больше не переступила порог той квартиры, где жила с мужем и сыновьями. Сколько раз Захар приходил, звонил, писал — не сосчитать, но всё было бесполезно. Сашенька фактически вычеркнула его из своей жизни. Мать Захара приходила к нам, понимая, что дочь не желает ни видеть, ни слышать сына: она неоднократно стояла на коленях, умоляя меня уговорить Сашу, уверяя, что сам Захар изменился до неузнаваемости, что он на грани и может не выдержать.
Но Александра не отвечала ни на слова, ни на слёзы. Она не смогла простить мужу гибель мальчишек, равно как и он не смог простить себе ту самую секунду невнимания. Из цветущего, уверенного в себе мужчины он превратился в невесомую тень того, кем был раньше.
Саша, как и предполагала, уволилась, формально по собственному желанию, но все вокруг понимали: она просто не могла выносить пристальные, сочувствующие, а то и осуждающие взгляды коллег и пациентов. Вдобавок к травме и потере возникла странная, неожиданная проблема: при виде ребёнка, иногда даже любого живого, бегающего малыша, Сашу начинало буквально бросать в истерику. Она меняла маршрут, выходила из дома в раннее утро или поздним вечером, но полностью исключить встречи с детьми никак не получалось.
Однажды мы ехали с ней в лифте, и в кабину вместе с нами зашла соседка с маленькой дочерью. Всё казалось спокойным, но, когда соседка с ребёнком вышла, я посмотрела на дочь и увидела, как по её подбородку течёт кровь: она так сильно прокусила губу, что почти прокусила её до кости, пытаясь сдержать нахлынувший прилив паники. После этого случая Саша почти месяц не выходила из дома, почти круглосуточно сидела в своих четырёх стенах.
Я вызывала к ней на дом одного из лучших психотерапевтов в городе, но даже его помощь приносила лишь микроскопические, очень медленные изменения — и не всегда в том направлении, которое я хотела бы видеть.
После долгого периода апатии мою дочь будто подменили — в ней появилась злость, агрессия, какая‑то одержимость. Лекарства, которые прописывал врач, давали лишь временную передышку: Саша принимала таблетки, на несколько часов впадала в безразличное состояние, а потом снова начинала мучительно думать, ходя по комнате из угла в угол, как зверь в клетке.
Как‑то я зашла в её комнату и увидела, как она в сети ищет варианты ядов. В этот момент я по‑настоящему испугалась и поняла: дочь решила расправиться с тем, кого считала виновником гибели своих детей. С тех пор я старалась почти не отходить от неё, присматривать, чтобы Саша ничего не натворила.
Но однажды утром она вышла из дома, пока я спала. Позже знакомые рассказали, что она подкараулила Захара прямо возле его работы и бросилась на него с кулаками, крича:
— Ты‑то почему живёшь, а наши сыновья — нет?!
Мне добавили, будто четверо крепких мужчин еле‑еле оттащили её от растерянного Захара, который даже не пытался сопротивляться. Я не знаю, не было ли в этой истории преувеличения, но сам факт побега и нападения вселял холодный ужас.
Когда я приехала в подсобку, где её держали до приезда скорой, Саша сидела, как пустой мешок: в воздухе висел приторный запах корвалола и других успокаивающих, а дочь почти не реагировала ни на меня, ни на людей вокруг. Скорую, как потом сказали, вызвали уже после, чтобы «упокоить» её физически и психически.
В городе теперь только и говорили что о несчастном случае с моими внуками и о том, как Александра сходит с ума от горя. Однажды мне позвонил отец Захара и твёрдо, но спокойно попросил покинуть город вместе с дочерью. Таких людей, как он, не перечат. С другой стороны, я сама давно думала, как спрятать Сашу от воспоминаний, от сочувственных, любопытных взглядов и постоянных шёпотков за спиной.
Я уволилась с работы, продала квартиру. Справиться с этим быстро и по вполне приличной цене удалось благодаря его связям и вмешательству родственников Захара. Развод оформили заочно: Саше и ходить‑то никуда не пришлось. В итоге мы переехали сюда, в этот город, как можно дальше от всего, что могло напоминать о прошлом.
А дальше — ты, Ярослав, сам всё знаешь. Вы с ней познакомились, и она постепенно, очень медленно, начала возвращаться к жизни. Не думай, что Сашенька «как‑нибудь отвяжется». Просто ей до сих пор невыносимо больно. Она отказывается от возможности снова стать мамой именно из страха, что тот же кошмар повторится, как когда‑то случилось с Лёшей и Ваней.
Марина Юрьевна замолчала. Рассказав всё это, женщина выглядела морально выжатой, как выжатый лимон: ей было больно не только вспоминать, но и впервые вслух произнести это, адресуя не себе, а человеку, который был сейчас самым важным в жизни её дочери.
Ярослав заметил, как побледнело её лицо, и поспешил на кухню за водой. Дима увлечённо возился с телефоном, и мужчина, погладив мальчика по голове, наполнил стакан, вернулся в зал и осторожно поставил его перед Мариной Юрьевной.
— Простите, что заставил вас всё это вспоминать, — тихо сказал он.
Женщина, аккуратно отпив, с горечью ответила:
— Эх, Ярослав… если бы это вообще можно было забыть. Наверное, раньше стоило рассказать тебе про прошлое Сашеньки, но я никак не решалась произнести это вслух. Дочь, насколько я понимаю, тоже не может до сих пор говорить об этом.
Ярослав смотрел на неё с нарастающим пониманием:
— Честно говоря, я даже представить не мог, что за нежеланием Саши становиться мамой скрывается такая трагедия. Думал, может, просто не хочет портить фигуру или чего‑то боится… Представить трудно, что за чувства она испытала, когда увидела на нашей кухне Диму. Вот это я её по‑настоящему устроил сюрприз — прямо в день оловянной годовщины свадьбы.
Он запнулся, признавая ошибку:
— Как теперь у Саши просить прощения, чтобы она меня хоть чуть‑чуть поняла… Мне действительно некуда было девать мальчика, а его по нескольким причинам нужно было на недельку‑другую приютить в надёжном и благоустроенном месте, где врагам его родителей и в голову не придёт искать.
Ярослав глубоко вдохнул и начал рассказывать:
— Всё получилось практически случайно. Я приехал в филиал, а на улице столкнулся со старым приятелем, с которым не виделись с момента демобилизации. Витёк для меня больше чем друг — он буквально спас мне жизнь в армии, но это уже отдельная история. Гражданская жизнь развела нас по разным городам, контакты потерялись. Я пытался найти его в соцсетях, безуспешно, и, как водится, закрутился своей карьерой. Лет пятнадцать мы не встречались.
Он невесело усмехнулся:
— И вот я вдруг в чужом городе встречаю его. Витя, конечно, изменился, но я его признал сразу. Он чуть не прошёл мимо, не заметив меня, но я его остановил. Оказалось, он приехал решать проблемы сестры и её мужа: они оказались втянуты в судебный спор с людьми, привыкшими всё решать на криминальной почве. Всего больше всего Виктор переживал за Димку, своего племянника.
Витя объяснял сестре, что ради подстраховки ребёнка необходимо спрятать: через Диму те же люди могли давить на течение суда и выжимать выгоду. Но надёжного места, где бандиты даже не заподозрили бы их связь с мальчиком, они не находили. И тут «случайно» на их пути появился Ярослав. Для Витька идея вывезти Диму в другой город показалась идеальным решением: практически не было ниточек, по которым враги могли бы выйти на ребёнка.
Хорошо ещё, что у мальчика характер крепкий, «настоящий мужчина» в миниатюре. Родители и дядя сказали ему, что ему нужно немного пожить у Ярослава, и он спокойно воспринял эту новость. Забирал я его, как в детективе, — обходя уличные камеры видеонаблюдения, чтобы не оставить следов. Витя договорился с ним, что перезвонит через неделю, как только вопрос с судом и угрозами решится. Сам он и должен был позвонить первым.
Дима действительно оказался идеальным ребёнком: в незнакомой квартире освоился без лишнего шума, без истерик, даже сам переставился для сна, заранее почистив зубы. Оставалось только ждать звонка Витька. С мальчиком Ярославу было легко: нет нужды притворяться, не надо ломать стены, не надо играть в родителя. Но в понедельник началась рабочая неделя, а брать Диму с собой в офис было нереально.
— А теперь я вообще не понимаю, что делать, — задумчиво закончил Ярослав.
Он замолчал, и тут в дверях зала раздался голос Александры:
— Ничего особенного. Пойдёшь на работу, как обычно, а я с Димой побуду. Только машину мне оставь, чтобы я его не мотала до мамы и обратно на общественном транспорте.
Оказалось, что Саша, вопреки маминому расчёту, вернулась из театра раньше. Судя по всему, она слышала часть истории, рассказанной мужем, и во время разговора тихо вошла в квартиру.
Упреждая вопросы Марина Юрьевна, Саша спокойно объяснила:
— Я не смогла смотреть спектакль. Пошла в уборную, умылась и поняла, что не могу вернуться в зал и пытаться «вникать» в сюжет. Села в мобильник, напечатала Людмиле извинения и приехала сюда. В итоге, наверное, вернулась как раз вовремя.
Она перевела взгляд на Ярослава:
— Мне, видимо, надо было услышать историю Димы не только от тебя, но и со стороны, из уст другой женщины. Потому что тебя, Ярик, уж извини, я подозревала в измене, и вряд ли поверила бы тебе, если бы ты рассказал это всё мне вчера вот так, с порога.
продолжение