Июль в городе выдался адским. Асфальт плавился под ногами, воздух дрожал над раскаленными крышами машин, и даже ночью не становилось легче — бетонные коробки домов отдавали накопленное за день тепло, превращая спальни в душегубки.
Илья стоял на балконе их съемной двушки на десятом этаже и смотрел на бесконечную пробку внизу. Гул моторов не стихал никогда. Снизу, с детской площадки, доносились пьяные крики, а соседи за стеной снова выясняли отношения с помощью битья посуды.
— Иль, иди ужинать, — позвала из кухни Наташа. Голос у нее был усталый, выцветший.
Он затушил сигарету, вошел в душную комнату. Наташа сидела над тарелкой с макаронами, бездумно крутя вилку. Под глазами залегли тени, плечи опущены. Ей было двадцать девять, а выглядела она так, будто тащит на себе груз прожитых лет сорока.
— Я больше не могу, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — Этот шум, эта вонь... Сегодня опять полчаса парковку искала. А на работе шеф орал, что отчеты кривые, хотя я три ночи не спала...
Илья подошел, обнял ее за плечи. Он знал, о чем она молчит. Три года они пытались завести ребенка. Врачи разводили руками: «Здоровы, но, видимо, стресс. Вам бы отдохнуть, голову разгрузить». Только как ее разгрузишь, когда ипотека за эту бетонную коробку только начинается, а цены в магазинах растут быстрее, чем сорняки на газоне?
— Давай уедем, — вдруг сказал он.
Наташа подняла голову:
— В отпуск?
— Нет. Насовсем. Продадим машину, возьмем накопления... Купим дом. В деревне. Чтобы лес, речка и никого. Я на удаленке, ты... ты цветы будешь сажать. Отдыхать, сил набираться.
В ее глазах впервые за долгое время мелькнул живой огонек. Не надежда даже, а просто интерес.
— А мы потянем?
— Если не искать хоромы с бассейном, а просто дом... Потянем.
Они искали месяц. То развалюхи по цене дворца, то дворцы без документов, то глушь, где даже свет дают по расписанию.
Объявление попалось случайно, поздно вечером. «Срочно! Продается дом в деревне Лесная Поляна. Бревенчатый, баня, участок двадцать соток, крайний к лесу. Цена — подарок». И цена действительно была ниже рынка процентов на тридцать.
— В чем подвох? — нахмурился Илья, разглядывая мутноватые фотографии. — Либо фундамент поплыл, либо с документами что-то нечисто.
— Давай просто посмотрим? — попросила Наташа, вглядываясь в экран. — Смотри, там яблони старые... И лес прямо за забором.
Хозяин отозвался сразу. Представился Геннадием. Говорил быстро, сбивчиво, словно куда-то бежал:
— Да, дом мой. Отцовский, точнее. Отец... в пансионат определили, здоровье уже не то, уход нужен постоянный. А мне деньги срочно, бизнес спасать надо, кредиты горят. Приезжайте хоть сейчас, у меня уже двое смотреть хотят, но кто первый задаток даст — того и тапки.
В Лесную Поляну они приехали к обеду. Место и правда оказалось сказочным. Деревня была жилая, крепкая, но этот дом стоял на отшибе, в тупике улицы. За старым, посеревшим от времени забором бушевал заросший сад, а сразу за огородом стеной стоял вековой сосновый бор. Воздух здесь был такой чистый и густой, что с непривычки кружилась голова.
У калитки их встретил Гена — мужичок лет пятидесяти, в дорогой, но мятой рубашке и с бегающими глазками. Он постоянно теребил ключи в руках и оглядывался, будто ждал погони.
— Вот, владения! — широким жестом обвел он двор. — Дом — крепость! Отец, Федор Кузьмич, на совесть строил, для себя. Брус — во! Звенит! Печь русская, переложена пять лет назад. Водопровод даже есть. Газ по границе участка, но мы не заводили, дровами душевнее.
Илья ходил, стучал по стенам, спускался в подпол. Дом был запущенный, пыльный, пахло внутри старыми вещами и мышами, но сруб действительно оказался крепким. Ни гнили, ни сырости.
— А вещи? — спросила Наташа, разглядывая старинный буфет с посудой. — Тут же всё... как будто люди живут.
— Вывезу! — поспешно крикнул Гена. — Всё вывезу! Или вам оставлю, если надо. Отец-то... ну вы понимаете, в пансионат с чемоданчиком уехал, ему это старье ни к чему. А мне в город тащить — только бензин жечь.
Илья заметил, как дрожат у продавца руки, когда тот закуривал.
— Документы покажите.
— Обижаешь, начальник! — Гена суетливо достал папку. — Вот выписка из ЕГРН, свежая. Собственник — Федор Кузьмич. Вот доверенность, нотариальная, всё по закону. Отец мне всё доверил, говорит: «Продай, сынок, мне деньги на лечение нужны».
Илья внимательно вчитывался в бумаги. Всё чисто. Печати, подписи.
— А с отцом поговорить можно? — спросил он.
Гена дернулся, сигарета выпала изо рта.
— Э... так он это... плохой совсем. Деменция, не узнает никого, заговаривается. Врачи запретили тревожить. Да вы не бойтесь! Я ж единственный наследник, других нет. Цену сбавил, потому что деньги нужны вчера. У меня, — он понизил голос, — коллекторы на хвосте. Короче, берите, ребята. Лучше не найдете.
Наташа уже стояла на заднем крыльце и смотрела на лес. Глаза ее сияли.
— Илья... тут так тихо. Слышишь? Кукует.
Илья посмотрел на нее, потом на Гену, который уже вытирал потный лоб платком.
— Ладно. Берем. Но оформляем через нотариуса, сегодня же.
— Хоть через патриарха! — обрадовался Гена. — Погнали в город!
Сделка прошла молниеносно. Гена, получив деньги, преобразился. Перестал дергаться, повеселел, ключи в руку Илье буквально впихнул.
— Живите! Счастья вам! Отец бы рад был, что дом в хорошие руки попал. А про хлам в сарае не беспокойтесь, я потом... сами разберетесь, там мусор один.
И его старенький «Ниссан», взвизгнув шинами, растворился в клубах пыли.
Первая неделя пролетела как в тумане. Эйфория. Они отмывали полы, выносили вековую пыль, косили траву. Вечерами пили чай с мятой на веранде, смотрели, как солнце садится за сосны, и не верили, что это теперь их жизнь.
Странности начались на восьмой день.
Первым делом Наташа заметила пропажу хлеба. Она точно помнила, что оставила половину буханки на столе в летней кухне — это был небольшой флигель во дворе, который они пока использовали как склад. Утром хлеба не было. Ни крошки.
— Иль, ты хлеб доедал? — спросила она за завтраком.
— Нет, я вообще к нему не прикасался.
— Странно. Может, мыши? Или птицы залетели?
— Целую буханку? — усмехнулся Илья. — Это должны быть очень крупные мыши. Качки-мутанты.
Посмеялись и забыли. Но через два дня пропала палка колбасы и пакет молока, оставленный на крыльце остывать после магазина.
— Собаки, наверное, — решил Илья. — Забор-то местами гнилой, пролезают. Надо сетку натянуть.
Он прошелся по периметру участка, забил пару досок, где штакетник совсем развалился. Успокоился.
А потом случилась «калитка».
Старая калитка, ведущая в огород, висела на одной петле. Илья всё собирался ее починить, но руки не доходили. Она скрипела противно и волочилась по земле.
В среду утром Илья вышел с кружкой кофе и замер. Калитка висела ровно. Петля была прикручена — не новыми саморезами, а старым ржавым гвоздем, загнутым хитро, по-дедовски, но намертво. И доска, которая болталась, была прибита.
— Наташ! — крикнул он. — Ты мастера вызывала?
— Какого мастера? — жена вышла на крыльцо, щурясь от солнца.
— Калитку кто-то починил.
— Ты шутишь? Ты сам, наверное, вчера вечером и забыл. Ты же уставший был.
— Наташ, я не лунатик. Я к ней не подходил.
Они стояли и смотрели на эту калитку, как на чудо света. Холодок пробежал по спине. Одно дело — пропавшая колбаса, другое — ремонтные работы. Собаки гвозди не забивают.
«Бред», — подумал Илья. Но той ночью спал плохо. Ему казалось, что половицы скрипят не просто от старости, а под чьими-то шагами. Тяжелыми, осторожными.
Наташа тоже стала дерганой.
— Иль, мне страшно, — шептала она ночью. — Я слышала, как в летней кухне звякнула крышка от кастрюли. Точно слышала.
— Ветер, Наташ. Там сквозняк.
— Нет. Это не ветер. У меня чувство... будто на нас смотрят. Из леса. Или со двора.
Пиком стала история с яблоками. Утром на крыльце, аккуратной горкой, лежали лесные яблоки-дички. Кислые, мелкие, но сложенные пирамидкой. Словно подношение. Или плата за украденный хлеб.
— Всё, хватит, — сказал Илья. — Я не верю в мистику. Я верю в бомжей, алкашей или местных хулиганов. Сегодня ставим камеру.
У него была старая экшн-камера с автономным питанием. Он прикрутил ее на оконный наличник, направив на двор и летнюю кухню.
— Если это домовой, то мы его увидим.
Ночь прошла тихо. Ни звука, ни шороха. Утром Илья снял камеру, подключил к ноутбуку. Наташа села рядом, кутаясь в плед.
Они проматывали часы темноты. Ветер качал ветки. Пробежала кошка. И вдруг, в половине третьего ночи, движение.
Из-за угла бани появилась тень. Фигура.
Это был человек. Сгорбленный, лохматый, в каких-то немыслимых лохмотьях, больше похожих на кучу тряпья. Он двигался странно — пригибаясь к земле, озираясь, как зверь. Длинная седая борода, спутанные волосы.
Существо подошло к миске, которую Наташа выставила для соседского кота. Взяло кусок недоеденной курицы. Потом подошло к дровнице, поправило упавшее полено. Постояло, глядя на темные окна дома. И так же бесшумно растворилось в темноте, уйдя не к воротам, а в сторону старой, полуразвалившейся бани в дальнем углу участка, которой они не пользовались.
Наташа вскрикнула, зажав рот рукой.
— Господи... Это что? Леший?
Илья смотрел на стоп-кадр. Глаза существа блестели в инфракрасной подсветке, но это были человеческие глаза. Глаза, полные боли и страха.
— Это не леший, Наташ. Это человек. И он живет у нас на участке.
— В бане? — прошептала она. — Иль, там же дверь заколочена...
— Значит, расколотил. Или лаз есть. Сиди здесь. Закройся. Я пойду проверю.
— Нет! Не ходи! Вызови полицию! Он может быть бешеный, маньяк!
— Пока полиция доедет, он уйдет в лес. Я только посмотрю. Возьму фонарь.
Илья взял тяжелый аккумуляторный фонарь, который купил еще в городе. Сердце колотилось где-то в горле. Солнце уже встало, двор выглядел мирно и безобидно, но запись с камеры стояла перед глазами.
Он шел к бани медленно, стараясь не хрустеть ветками. Трава здесь была по пояс — они еще не успели выкосить этот угол. Дверь бани действительно выглядела закрытой, подпертой палкой. Но сбоку, где фундамент осел, была дыра, прикрытая листом шифера.
Илья отодвинул шифер, включил фонарь и резнул лучом в темноту.
— Выходи! — крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я тебя видел! Выходи, хуже будет!
В углу, на куче старых телогреек, зашевелилась куча тряпья. Из нее поднялась лохматая голова. Старик.
Он был страшен. Худой, как скелет, кожа да кости, лицо черное от грязи и копоти. Борода до груди, в ней застряли сухие листья. Глаза, привыкшие к темноте, щурились от света фонаря.
В руках он сжимал сучковатую палку, выставив ее вперед, как копье.
— Не подходи! — прохрипел он. Голос был скрипучий, нечеловеческий, будто он давно не разговаривал. — Моё! Мой дом! Уйди, ирод!
— Дед, брось палку, — Илья опустил фонарь чуть ниже, чтобы не слепить. — Я тебя не трону. Ты кто такой? Что ты тут делаешь?
— Уйди... — старик закашлялся, тяжело, с присвистом. Палка в его руках дрожала. — Гена прислал? Скажи ему... живым не дамся. В дурку не пойду. Лучше здесь сдохну.
Илья замер. Имя резануло слух. Гена. Продавец.
— Какой Гена?
Старик вдруг обмяк, выронил палку и осел на свои тряпки, закрыв лицо грязными ладонями. Плечи его затряслись.
— Сын... сынок... Пустил кого... квартирантов... Я ж гляжу — люди хорошие, не ломают, чинят... Думал, перезимую тут, а там...
Илья ничего не понимал, но злость ушла. Осталась только жалость и какое-то смутное, страшное подозрение.
— Отец, вставай, — сказал он мягко. — Пойдем в дом. Не бойся. Мы не от Гены. Мы... мы купили этот дом.
— Купили? — старик поднял голову. В глазах стояли слезы, прокладывая светлые дорожки по грязным щекам. — Как купили? Я же... я же живой. Я сбежал... когда он меня бить начал.
Илью словно током ударило. Пазл сложился мгновенно: бегающие глаза продавца, «срочно», «отец в пансионате», дешевая цена.
— Наташа! — заорал он, оборачиваясь к дому. — Наташа! Неси воду и аптечку! Живо!
Они вывели старика на свет. Он щурился, прикрывал глаза рукой, шатался от слабости. От него пахло лесом, землей и застарелым потом. На ногах — одни ошметки от калош, примотанные веревками.
Когда они подвели его к крыльцу, Наташа ахнула и прижала руки к груди.
— Господи, дедушка...
Старик остановился перед ступенями. Погладил рукой резные перила. Шершавой, черной ладонью провел по дереву, как по щеке любимого человека.
— Я ж их сам точил... в восемьдесят пятом... — прошептал он. — Береза...
Он поднял глаза на Илью, и в этом взгляде было столько боли, что Илье стало стыдно за то, что он стоит на этом крыльце как хозяин.
— Федор я, — сказал старик тихо. — Федор Кузьмич. Хозяин. Был...
В доме пахло валерьянкой, жареной картошкой и застарелым, въевшимся запахом сырости, который исходил от одежды старика. Федор Кузьмич сидел на табурете посреди кухни, сгорбившись, и дрожащими руками держал кружку с горячим чаем.
Наташа суетилась вокруг него, как наседка. Сначала принесла таз с горячей водой, заставила опустить туда ноги — синие, с узловатыми венами, в чудовищных мозолях. Потом осторожно, стараясь не причинить боли, начала срезать ножницами свалявшуюся бороду.
— Терпите, Федор Кузьмич, сейчас мы из вас человека сделаем, — приговаривала она, а у самой голос дрожал. — Господи, как же вы там... в лесу-то? Ночи ведь уже холодные.
— Привычный я... — прохрипел старик. — Егерь бывший. Я, дочка, и не такое видал. Землянку себе вырыл, лапником укрыл. Сначала там жил, потом в баню перебрался. Воду из ручья пил. Грибы ел, ягоду... Думал, пересижу лето, а там...
Он замолчал, и в этом молчании было столько отчаяния, что Илье стало жутко. «А там» означало одно — замерзнуть с первым снегом. Старик готовил себя к смерти, лишь бы не возвращаться к сыну, который его предал.
Илья сидел за столом, обложенный документами. Ноутбук гудел. Он уже час пробивал информацию, и чем больше узнавал, тем сильнее сжимались кулаки.
— Значит так, — сказал он, захлопывая папку с договором. — Картина маслом. Гена ваш — игрок. И не просто игрок, а конченый.
Федор Кузьмич вздрогнул при имени сына, расплескав чай.
— Гена... Он в детстве добрый был. Кошек домой таскал. Это город его испортил.
— Не город, отец, а жадность, — жестко отрезал Илья. — Я пробил его по базам приставов. Долгов у него — под три миллиона. Исполнительные листы висят уже год. Ему ни один банк даже кредитку не даст, он в черных списках.
Наташа удивленно подняла брови, отжимая полотенце:
— А машина? Он же на «Ниссане» приезжал, вроде ничего...
— А это самое гнилое, — Илья развернул ноутбук экраном к ним. — Я его соцсети нашел. Он там красивую жизнь изображает. И везде с ним дама, молодая совсем. Зашел к ней на страницу — а там месяц назад фото с ключами: «Спасибо любимому за подарок!». Я пробил машину — она в залоге у банка. Только кредит оформлен на нее. Гена твой, отец, не просто вор. Он сам банкрот, так он на девчонку кредит повесил, чтобы пыль в глаза пустить. А платить нечем. Вот он и решил тебя «продать», чтобы первый взнос внести.
Федор Кузьмич закрыл лицо руками. Плечи затряслись еще сильнее. Одно дело — сын-неудачник, другое — подлец, который живет за счет других и отца родного не пожалел.
Наташа замерла.
— Илья, и что теперь? Мы... мы бомжи? Дом не наш? Деньги он потратил?
Илья потер виски. Голова гудела.
— Юридически ситуация — ад. Сделка ничтожна. Доверенность, скорее всего, липа, и подпись подделана. Если мы сейчас пойдем в суд, сделку аннулируют. Дом вернут Федору Кузьмичу. А нам присудят возврат денег от Гены.
— Так это же хорошо! — воскликнула Наташа.
— Плохо, Наташ. Очень плохо. Потому что у Гены на счетах — ноль. Имущества, кроме чужой кредитной тачки, — ноль. Он гол как сокол. Мы получим исполнительный лист, который можно в туалете повесить. Будет он нам выплачивать по две тысячи в месяц следующие сто лет. Мы останемся и без дома, и без денег.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как тикают ходики на стене — те самые, которые старик когда-то сам вешал.
Федор Кузьмич медленно поднял голову. Под слоем срезанной щетины проступило лицо — худое, изможденное, но с жестким подбородком и глазами, в которых больше не было страха. Только ледяная решимость.
— Не бывать этому, — сказал он тихо. — Не дам я вас в обиду. Вы меня, старого дурака, обогрели, накормили... А он...
Он попытался встать, но ноги не держали. Наташа кинулась его поддерживать.
— Сидите, сидите! Куда вам!
— В полицию пойду, — упрямо сказал дед. — Сдам ирода. Пусть сажают. За мошенничество, за покушение... Он же меня лопатой по хребту огрел, когда я дарственную подписывать отказался. Я очнулся — темно, голова гудит, кровь... Полз до леса на карачках.
Наташа закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Илья посмотрел на старика новым взглядом.
— Лопатой, значит... Это уже не просто мошенничество. Это, батя, уголовка тяжелая. Разбой или покушение на убийство. Лет на десять потянет.
В голове у Ильи начал складываться план. Рискованный, наглый, но единственно возможный.
— Федор Кузьмич, — Илья наклонился к старику. — Вы сына своего посадить готовы? По-настоящему?
Старик молчал минуту. Смотрел на свои руки, изуродованные работой и жизнью в лесу. Потом выдохнул:
— Нет у меня сына. Умер Гена. Тогда умер, когда лопату поднял. Делай, что нужно, парень.
Подготовка заняла два дня. Федор Кузьмич отъедался и отсыпался. Наташа привела его одежду в порядок, постригла уже по-человечески, одела в чистую рубашку и брюки — Илья отдал свои, подвернув штанины. Старик оказался статным, хоть и исхудавшим мужчиной с благородной сединой.
Илья тем временем нашел в райцентре старого знакомого — участкового дядю Колю. Мужик он был тертый, до пенсии год оставался, и лишние хлопоты ему были не нужны. Но когда Илья показал ему живого «покойника» и рассказал расклад, дядя Коля крякнул и достал из сейфа табельное.
— Такое дело прощать нельзя. Отцеубийца — это последний грех. Помогу. Но только в рамках закона!
В пятницу вечером Илья набрал номер Гены.
— Алло, Геннадий Федорович? Беда!
— Чего надо? — голос в трубке был пьяный и веселый. Фоном играла музыка, слышался женский смех. — Я занят, у меня пятница!
— Трубу прорвало! — заорал Илья, стараясь паниковать убедительно. — В подвале! Фонтан бьет! Мы перекрыть не можем, кран сорвало! Заливает всё, фундамент подмоет! Вы же говорили, всё исправно! Приезжайте срочно, показывайте, где общий вентиль, или я вас засужу! Я сделку расторгну!
Слово «расторгну» подействовало на Гену как нашатырь.
— Ты чё, офонарел? Какое расторгну? Ладно, щас приеду. Час-два дай.
Илья положил трубку и подмигнул Наташе.
— Клюнул. Наташ, накрывай на стол. У нас гости.
Гена примчался через сорок минут. Его старенький «Ниссан» влетел во двор, обдав крыльцо грязью. Он выскочил из машины — в белых штанах, расстегнутой рубахе, красный, злой.
— Где?! Где течет?! — заорал он с порога, врываясь в дом. — Руки у тебя из задницы, что ли, кран перекрыть не можешь?
Он влетел в кухню и застыл.
За столом, накрытым белой скатертью, сидели трое. Илья — спокойный, с ледяным взглядом. Участковый дядя Коля в форме, неторопливо попивающий чай из блюдечка. И Федор Кузьмич. Живой. Чистый. Смотрящий на сына тяжелым, немигающим взглядом.
Гена побледнел так стремительно, что казалось, с лица слезла кожа. Он открыл рот, хватая воздух, как рыба на берегу. Ноги подогнулись, и он буквально рухнул на свободный стул, который Илья предусмотрительно поставил у двери.
— Ба... батя? — просипел он. — Ты ж... ты ж...
— Не дождешься, — голос Федора Кузьмича был тихим, но в тишине комнаты прозвучал как удар хлыста. — Я, сынок, живучий. Как сорняк. Ты меня лопатой, а я выжил. Ты меня в лес, а я выжил. Ты меня похоронил, дом продал, деньги пропиваешь — а я вот он. Сижу, чай пью.
Гена затравленно оглянулся на участкового. Дядя Коля медленно, со вкусом откусил сушку.
— Здравствуй, Гена. Давно не виделись. Статья 105 через 30-ю, покушение на убийство. Плюс 159-я, мошенничество в особо крупном. Плюс подделка документов. Лет пятнадцать тебе светит, не меньше. На зоне таких, кто отцов убивает, очень «любят».
Гена затрясся. Крупной, жалкой дрожью. С него слетел весь лоск, вся спесь. Перед ними сидел не «бизнесмен», а напуганный, жалкий человечишка.
— Я не хотел... — заскулил он. — Бать, я не хотел! Я думал, ты сам упал! Я испугался! А дом... ну зачем тебе дом? Ты ж старый уже! А мне деньги нужны были, меня б убили!
— Тебя бы убили, а ты решил отца убить? — спросил Илья. Он встал и положил на стол диктофон. — Всё записано, Гена. И признание твое, и как ты сделку провернул.
Гена упал на колени. Прямо там, на кухне, в своих белых штанах. Пополз к отцу, хватая его за руки.
— Батя, прости! Прости, дурака! Бес попутал! Не губи! Я всё верну! Я отработаю! Не сажай!
Федор Кузьмич отдернул руки, будто коснулся слизняка. Он смотрел на сына с брезгливостью и огромной, вселенской усталостью.
— Нечего тебе возвращать, — сказал он. — Души у тебя нет. А деньги...
Он посмотрел на Илью. Тот кивнул и выступил вперед.
— Расклад такой, Гена. Прямо сейчас, при свидетелях, мы оформляем возврат средств. Полную сумму. Ты возвращаешь мне всё, что я тебе перевел. До копейки.
— У меня нет! — взвыл Гена. — Я... я не могу! Счета арестованы!
— Деньги где? — жестко спросил дядя Коля, расстегивая кобуру (для вида, но подействовало безотказно). — Ты дом продал за наличку или переводом?
— Наличкой... Чтоб приставы не списали... — Гена трясся, размазывая пот по лицу.
— И где кэш? Пропил? Проиграл?
— Нет! У Ленки! У Ленки в сейфе лежат! Я спрятал!
Илья глянул на часы.
— Звони Ленке. Пусть везет. У тебя час. Если через час денег на столе не будет — дядя Коля оформляет задержание. И поедешь ты в обезьянник к уголовникам, там тебе быстро объяснят, как стариков обижать.
Гена дрожащими пальцами набрал номер.
— Ленка! Ленка, срочно! Бери пакет из сейфа! Да, тот самый, желтый! И вези сюда, в Лесную Поляну! Быстро! Такси бери, или сама... Да плевать мне, что ты в халате! Вопрос жизни и смерти! Вези, или меня убьют!
Через пятьдесят минут приехало такси. Из него выскочила перепуганная девица с накачанными губами, в спортивном костюме, прижимая к груди пухлый пакет.
Она вбежала в дом, увидела участкового, рыдающего Гену и живого деда. Глаза у нее стали круглыми, как блюдца.
— Гена? Что происходит? — пискнула она.
Гена вырвал у нее пакет, вытряхнул содержимое на стол. Пачки пятитысячных, перетянутые резинками.
— Вот! Считайте! Всё тут! Почти всё... я тысяч десять только потратил...
Илья пересчитал. Сумма сходилась. Он сгреб деньги.
— Сделка расторгнута. Претензий не имею. Десятку можешь засунуть себе...
Гена, всхлипывая, поднялся с колен, отряхивая брюки. К нему вернулась капля наглости.
— Всё? Я свободен? Поехали, Ленка.
Он потянулся к рукаву девушки, но Илья его остановил.
— Подожди, Гена. Девушка должна знать.
Он повернулся к Лене.
— Девушка, бегите от него. Этот человек — банкрот. У него долгов на три миллиона, он хотел отца родного в могилу свести, чтобы долги закрыть. А машина эта, — он кивнул в окно, — она ведь на вас оформлена? Кредит на вас?
Ленка побледнела.
— Да... Гена сказал, у него просто паспорт меняется...
— Гена вам наврал. Он не может взять кредит, он в черных списках. Платить за машину будете вы. А он сейчас, без денег и жилья, сядет вам на шею. Если вы его сейчас не бросите — останетесь и без машины, и без квартиры.
Ленка посмотрела на Гену. Тот стоял, жалкий, потный, с бегающими глазками.
— Леночка, не слушай их! Это подстава! Мы прорвемся!
В глазах у девушки что-то щелкнуло. Она молча выдернула рукав из его пальцев.
— Пошел ты, Гена, — сказала она звонко. — Ключи от моей квартиры верни.
— Лена!
— Ключи! — визгнула она.
Гена, сжавшись, достал связку ключей. Она выхватила их, развернулась и вышла. Через минуту взревел мотор, и машина унеслась в темноту, обдав Гену выхлопными газами.
Он остался стоять посреди комнаты. Один. Без денег. Без машины. Без женщины. И без отца.
Федор Кузьмич встал. Он был выше сына на голову, несмотря на возраст.
— Вон, — сказал он.
— Бать... мне идти некуда... Автобусы не ходят...
— Пешком пойдешь. Как я шел, когда ты меня ударил. Вон из моего дома. И фамилию мою забудь. Нет у меня сына.
Гена вылетел из дома, как ошпаренный. Слышно было, как он топает по дороге пешком, проклиная всё на свете. Дядя Коля крякнул, допил чай и встал.
— Ну, бывайте. Если этот упырь еще появится — звоните. Но думаю, не появится. Труслив больно.
Когда за участковым закрылась дверь, в доме повисла тишина. Но теперь это была другая тишина — не гнетущая, а опустошенная, как после грозы.
Илья сгреб деньги обратно в пакет.
— Ну вот, — сказал он, стараясь улыбнуться, хотя на душе скребли кошки. — Справедливость восторжествовала. Дом ваш, Федор Кузьмич. Деньги наши. Мы... мы завтра с утра съедем. Вещи соберем и поедем. В город. Квартиру искать будем.
Наташа сидела у окна и гладила занавеску. Ей не хотелось уезжать. Она уже полюбила этот скрип половиц, этот запах печи, этот вид на сосновый бор. За месяц этот дом стал ей роднее, чем все съемные квартиры за десять лет.
Федор Кузьмич стоял у печки и смотрел на огонь. Потом повернулся.
— Съедете, значит... — протянул он. — И бросите меня одного?
Илья растерялся.
— Ну... это же ваш дом. Мы не имеем права... Юридически сделка расторгнута. Мы тут никто.
— Юридически... — передразнил дед. — А по-человечески?
Он подошел к столу, сел, положил тяжелые ладони на скатерть.
— Послушайте меня, дети. Мне семьдесят семь лет. Я этот дом строил для семьи. Чтобы внуки бегали, чтобы смех звучал. А вышло вон как... Один я. Жена померла, сын... сами видели. Если вы уедете, я тут волком взвою. Или помру через месяц от тоски. Дом без хозяина мертв, а я... я уже не хозяин. Сил нет. Крышу латать надо, огород копать... Куда мне одному?
Наташа подняла на него заплаканные глаза.
— Федор Кузьмич, вы нас...
— Я вас зову! — гаркнул дед, да так, что посуда звякнула. — Оставайтесь! Живите! Дом большой, места всем хватит. Я в маленькую комнату переберусь, мне много не надо. А вы тут хозяйствуйте. Родите мне внуков... ну, не мне, себе, конечно, но чтоб я нянчил!
Наташа посмотрела на Илью. В ее глазах зажегся тот самый огонек, который он видел месяц назад, когда они только нашли объявление.
— Илья... а ведь мы забор так и не докрасили.
Илья улыбнулся. Широко, искренне.
— И крыльцо скрипит. И баню восстанавливать надо... Работы непочатый край.
Прошел год.
Лесная Поляна изменилась. Точнее, изменился крайний дом у леса. Забор выровнялся и засиял свежей краской. Сад был вычищен, яблони побелены. На крыльце стояла коляска.
Федор Кузьмич сидел на лавочке, которую сам смастерил неделю назад, и качал коляску. Он что-то тихо напевал себе под нос — старую, полузабытую песню. В коляске спал маленький Мишка.
Илья вышел из дома с ноутбуком, сел рядом на ступеньки.
— Спит?
— Спит, боец, — шепотом ответил дед, сияя, как начищенный самовар.
Наташа возилась на грядках. Она расцвела. Деревенский воздух, свои продукты и спокойствие сотворили чудо, которое не могли сделать врачи. Беременность прошла легко, роды тоже.
Гена больше не появлялся. Говорили, что он спился окончательно где-то в городе, потеряв всё. Но в этом доме о нем не вспоминали. Здесь теперь жила другая семья.
Семья, которую связала не кровь, а совесть. И старый дом, который наконец-то обрел то, ради чего был построен, — жизнь.
А как думаете вы, можно ли доверять человеку, который продал дом по поддельным документам, или такие вещи не прощаются? Делитесь своим мнением в комментариях, мне очень важно знать, что вы думаете!
И пожалуйста, подпишитесь на канал и поставьте лайк — ваша поддержка помогает создавать новые истории. Спасибо, что вы со мной!