«Жизнь без прикрас»

Холодный ветер гнал по асфальту пожухлые листья, когда я открыла дверь и увидела её. Мою девочку. Мою кровиночку, которую тридцать лет назад впервые взяла на руки в родильном зале. Она стояла на пороге, прислонившись плечом к косяку, и плакала. Не всхлипывала — плакала молча, крупными, тяжёлыми слезами, которые катились по щекам и падали на воротник пальто. На левой скуле расплывался лиловый синяк с багровыми краями — свежий, ещё не успевший пожелтеть. Под правым глазом алела ссадина, запёкшаяся кровью...

Дождь начался внезапно. Не тот ласковый, моросящий, а настоящий осенний ливень — тяжёлый, злой, с крупными каплями, которые с глухим стуком разбивались о подоконник спальни. Моей бывшей спальни. Его спальни. Я стояла на пороге, прижимаясь спиной к дверному косяку, и смотрела, как с этого самого подоконника, холодного от сырости, вниз летит моя жизнь. Упакованная в два старых чемодана и картонную коробку из-под обуви. Первым полетело моё любимое платье — зелёное, в мелкий белый горошек. Он купил его...

Воскресный вечер опускался на город мягкой мартовской дымкой. За окном таял последний снег, с карнизов падали тяжёлые капли, и в квартире пахло весной и свежестью. Наталья хлопотала на кухне уже несколько часов. Она переставила тарелки три раза, поправила салфетки, проверила, достаточно ли горячая духовка. — Ну сколько можно? — Максим заглянул на кухню, жуя печенье. — Они же не королева английская, переживут, если салат будет не в той миске. — Для меня они — королева английская, — ответила Наталья, не оборачиваясь...

Утро 8 марта началось с поцелуя в щёку. Павел пришёл с букетом тюльпанов — ярких, оранжевых, с капельками воды на лепестках — и коробкой конфет. Я ещё не проснулась толком, потянулась, улыбнулась. — С праздником, любимая. — Спасибо, родной. — Я зарылась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах кофе и свежего хлеба. — А что у нас сегодня по плану? — Как договаривались — идём в ресторан. Столик на семь заказал. Твоя любимая «Мама-Азия», утка с яблоками. — Отлично! — я прижалась к нему крепче. — Значит, весь день можно валяться в халате, смотреть сериалы и ничего не делать...

В четверг Дмитрия уволили. В пятницу вечером Анна сообщила, что уходит. Не сразу, не напрямую. Сначала долго говорила о себе — о том, что всю жизнь приносила себя в жертву, что у неё уникальный голос, что Сергей Иванович это понимает и ценит, что она не только мать и жена, а живой человек. Что она заслуживает лучшей доли. Дмитрий сидел на кухне в одних носках, слушал и пытался осознать, в какой момент из этого разговора исчезли он сам, их дочь Ольга и сын Витя. — Ань, — сказал он наконец, — у меня теперь нет работы...

Телефон лежал на тумбочке с его стороны кровати. Светлана знала это, чувствовала это даже во сне — какую-то смутную тревогу, предчувствие того, что сейчас тишина оборвётся. И она оборвалась. Первый же вибрационный гудок прорезал предрассветную тишину, ударил по ушам, по нервам, по хрупкому остатку сна, который ей удалось поймать после бессонной ночи. Андрей дёрнулся, промычал что-то невнятное, потянулся к аппарату. Светлана зажмурилась, стараясь удержаться в последних обрывках сна, но было бесполезно...

В то воскресенье за окном мела настоящая февральская метель. Снег бил в стекло сухой крупой, залеплял карнизы, наметал сугробы на подоконнике. Любовь Ивановна стояла у плиты, помешивала борщ и думала о том, хорошо бы сын сегодня добрался, дороги-то замело. Потом подумала о том, что он уже взрослый, сорок пять лет, и не маленький, чтобы волноваться. И всё равно волновалась. Она напекла пирожков с капустой — сын с детства их любил. Поставила на стол свою лучшую скатерть, ту, что берегла для особых случаев...

Июльское солнце заливало небольшой участок мягким золотистым светом. На грядках зрели первые помидоры, кусты смородины клонились к земле под тяжестью ягод, а в старой яблоне, что росла у самого забора, уже наливались румянцем первые плоды. Это был их с Григорием маленький рай. Дом в шесть соток, до реки — четыре минуты неспешным шагом, воздух такой чистый, что кружилась голова. Сюда они вложили все свои сбережения пять лет назад, отказывая себе в отпуске, в новой мебели, в походах в кино. Но оно того стоило...

Октябрьский вечер опускался на город рано, затягивая небо тяжёлой серой пеленой. За окном моросил мелкий, нудный дождь, барабаня по подоконнику, заставляя жёлтые листья прилипать к мокрому стеклу. Надежда стояла у плиты, помешивая соус для мяса, и слушала, как за спиной муж листает телевизионные каналы. Когда-то, очень давно, ей казалось, что в их возрасте главное — это покой, уют и надёжное плечо рядом. Теперь она знала: иногда плечо оказывается не таким уж надёжным, а покой — слишком дорогой ценой...

Осенний ветер гнал по асфальту пожухлые листья, закручивая их в маленькие смерчи. Алина стояла у окна своей кухни, смотрела, как за стеклом темнеет рано наступивший вечер, и слушала, как за стеной в гостиной разговаривают муж и свекровь. Она уже знала, что сейчас будет. Сначала придирки, потом намёки, потом разбор её недостатков. Так было каждый раз, когда Тамара Петровна приходила в гости. А приходила она часто — жила в двух кварталах и считала своим долгом контролировать каждый шаг невестки. —...

В тот день город накрыло промозглой осенней сыростью. Дождь барабанил по окну поликлиники, где я работала медсестрой, заставляя стёкла мутнеть и покрываться разводами. Я сидела за столом в регистратуре, заполняла карточки и думала о том, что сегодня вечером скажу мужу новость, которая изменит нашу жизнь. Три года мы с Борисом ютились в съёмной хрущёвке на окраине. Три года слушали, как соседи сверху в очередной раз затевают скандал, как по ночам скребутся мыши за стеной, как течёт кран на кухне и вечно забивается унитаз...