ПРОДОЛЖЕНИЕ. ПРЕДЫДУЩЕЕ ЗДЕСЬ. НАЧАЛО ЗДЕСЬ
В прошлой части нашего цикла мы говорили о
том, как в только что получившей полноценную независимость Венесуэле
едва не разразилась полноценная гражданская война. Закончившаяся, что
называется, лишь «легким испугом» исключительно благодаря своевременно
принятым харизматичным лидером страны Хосе Паэсом комплексу удачных
политико-административных мер...
Мер, быстро приведших к поражению мятежа
братьев-генералов Монагас и примкнувшего к ним «вечного оппозиционера»
Сантьяго Морильо. В тоже время Паэсом явно была допущена серьезная
ошибка в отношении главарей мятежа, — также отделавшихся тем самым
«легким испугом» вместо серьезного наказания, полагающегося в
большинстве вменяемых стран, не исключая и тех, кто числит себя в числе
наиболее, хм, демократических. Вроде нонешней «цитадели демократии» в
Северной Америке, — прочно удерживающей первенство по доле заключенного в
своих тюрьмах собственного населения, — но при этом имеющей наглость
критиковать других за якобы «нарушения прав и свобод своих граждан».
С другой стороны, что ж поделать — выходец из сословия воинственных, но
неграмотных пастухов-льянеро, ставший талантливым генералом, а потом и
президентом Венесуэлы, фактическим «отцом» ее реальной независимости,
«катире» Паэс, в отличие от, например, своего вначале руководителя и
соратника, а потом опасного противника Симона Боливара, как говорится,
«академиев не заканчивал». А потому вряд ли знал о пусть несколько
циничной, но очень прагматичной рекомендации известнейшего политика и
политолога позднесредневековой Италии Никколо Макиавелли, изложенной в
своем профильном трактате «Государь»: «Когда придешь к власти — первым
делом уничтожь верхушку своих врагов. Иначе, когда они поднимут против
тебя мятеж, — тебе придется при его подавлении убить народа в десятки
раз больше».
Конечно, данный совет все прошедшие после его появления столетия
подвергался ожесточенной критике за его «беспредельную жестокость». Тем
не менее, выполняясь в той или иной мере практически всеми победителями в
отношении побежденных, — по итогам как внешних войн, так и
внутригражданских конфликтов. Необязательно, конечно, с физическим
уничтожением лидеров враждебных элит, — но хотя бы с более мягкими
вариантами их тюремного заключения, изгнания, или хотя бы конфискации
имущества и поражением в правах. В противном случае вероятность попытки
реванша с их стороны — дело лишь времени, а не принципиальной
возможности.
Вот Боливар, хорошо знавший историю Старого Света еще с древнейших
времен, хоть и не «рубил головы» своим соперникам направо и налево,
пытаясь использовать их энергию в благих для себя целях и для
сдерживания таких же, как они, конкурентов в борьбе за высшую власть, с
откровенными путчистами не церемонился. И, например, утвердил смертный
приговор полутора десяткам главных заговорщиков, пытавшихся его убить 25
сентября 1828 года, как говорится, недрогнувшей рукой. А вот первый
президент независимой Венесуэлы, хоть и был выходцем из среды суровых
ребят-ковбоев, среди которых избыточная жалость к поверженным врагам
вроде была не в особой чести, тем не менее проявил себя настоящим
гуманистом, — причем без кавычек. И тех же братьев Монагас вкупе с
изменившим присяге экс-военным министром генералом Мариньо не то что
оставил в живых, — но и оставил им имущество, земли, возможность и
дальше платить жалованье нанятым ими наемникам — лишь в обмен на
обещание «вести себя впредь хорошо».
***
Тем самым внутригражданские военные
конфликты в Венесуэле стали живо напоминать таковые в Европе — в период
феодальной раздробленности. Когда руководившие ими топ-феодалы если и
погибали в устроенных ими войнах, — то разве что в горячке боя, если они
сами принимали в нем участие во главе отрядов рыцарской конницы. А вот
после битвы, даже будучи разгромленными и попавшими в плен, — тут же
становились почетными узниками, мало чем отличающимися по статусу от
обычных гостей феодала-победителя. Это ж не всякая там «чернь», потери
которой никто особо и не считал, — должная быть дико счастливой уже за
то, что ей дают возможность умереть ради удовлетворения амбиций своих
господ. Последним же далеко не всегда угрожала потеря не то что жизни, —
но даже и своих владений угрожала им далеко не всегда — обычно дело
заканчивалось лишь выкупом, пусть обычно и немаленьким.
Князья Киевской Руси в этом смысле так вообще были «впереди планеты
всей» — после знакового случая с убийством даже не сопротивлявшихся
своему брату Святополку князей Бориса и Глеба убийство
«брата-рюриковича» стало считаться в их среде чем-то вроде людоедства.
Даже еще в 15 веке, когда прежние традиции постепенно сходили на нет,
двоюродные братцы Московского князя Василия Темного, захватив его в плен
в ходе войны за овладения московским престолом, не стали его убивать, —
но всего лишь ослепили. Что стало одним из факторов стратегического
проигрыша Звенигородских князей — москвичи, вопреки их ожиданиям,
сохранили верность прежней княжеской династии, пусть даже ее теперь и
возглавлял слепой властитель. Сын которого, Иван Четвертый, окончательно
сверг монголо-татарское иго после многомесячного «стояния на Угре» в
1480 году.
Правда, в самой «просвещенной Европе» о рыцарских традициях к тому
времени все больше подзабывали. Собственно, Никколо Макиавелли как раз и
писал свой трактат в эту переломную эпоху, — излагая в нем прагматичные
тезисы из реальной практики, а не прекраснодушных мудрствований. Когда,
например, в Англии кланы «Алой» и «Белой» «Роз» к тому времени не особо
гнушались убийствами даже принцев и королей, — а уж жизнь аристократов
помельче рангом стоила ровно столько, сколько у них было надежных
воинов-защитников. Пожалуй, единственной страной, в которой не только
феодальные междоусобные войнушки, но даже и мятежи против короля были
официально узаконенными к концу 18 века оставалась лишь Речь Посполитая.
Правда, аккурат к исходу сего «куртуазного века» она и оказалась по тем
же причинам поделена между своими более вменяемыми и менее анархичными
соседями.
***
Несложно предположить, что объявленная
Паэсом амнистия мятежникам создавала в Венесуэле прецедент, де-факто
превращавший ее политико-правовое поле в некое подобие вышеописанных
традиций той же Ржечи Посполитой. Когда ее «удельным князьям»-каудильо
теперь можно было без особой опаски поднимать мятежи против законной
власти, — особо не опасаясь за собственную жизнь. Ну, а что в бою убить
могут — так, во-первых, это больше только Паэс любил скакать в атаку
против испанцев впереди своих храбрых льянеро с пикой наперевес, другие
генералы Боливара, не исключая его самого, чаще предпочитали руководить
сражениями из тыла, отдавая приказы войскам через вестовых. Ну, а
во-вторых, любой благородный идальго и так должен быть готов рисковать
жизнью хотя бы на дуэлях. Главное, — чтобы перед строем не расстреливали
по приговору полевого суда. И вообще, «кто не рискует — тот не пьет
шампанского».
С другой стороны, обвинять первого президента реально независимой
Венесуэлы в некой «избыточной мягкости к мятежникам, граничащей с
преступной халатностью» тоже не приходится. Ведь он оценивал ту ситуацию
по себе, — отдавая отчет в последствиях принятого решения.
Действительно, пока единодушный фаворит и степных воинов-льянеро, и
большинства представителей венесуэльских элит находился у руля
государства — тому повторение подобных мятежей не угрожало. Даже с
учетом амнистии бунтовщикам — ну, какой им смысл было вновь начинать
откровенно безнадежное мероприятие, рискуя в следующий раз отделаться не
так «дешево», как при первой попытке? Увы, неприятным моментом было то,
что стабильность политической системы критически зависела от степени
харизматичности фигуры ее лидера, — должного быть либо самим Паэсом,
либо хотя бы сравнимым с ним политиком. Последнее же было для тогдашней
Венесуэлы очень проблематичным…
***
Так или иначе, после подавления мятежа
братьев Монагас страна стала наслаждаться относительным спокойствием — и
стала понемногу «подниматься из руин», вызванных длившейся полтора
десятка лет войной за независимость. Примечательно, что процесс этот
шел, так сказать, не совсем логично — если исходить из присвоенных
администрации Паэса классификационных «ярлыков». Она ж, согласно оным,
представляла интересы консерваторов-латифундистов и прочих нехороших
товарищей, стремившихся, согласно самому смыслу термина «консерватор»,
«законсервировать» старые порядки в интересах кучки олигархов. В отличие
от всех в белом либералов-реформаторов, во все времена декларировавших
стремление к беззаветной борьбе за все хорошее против всего плохого.
Особенно если под последними подразумевалась наполненность денежными
знаками собственных карманов — и наоборот, угроза этому приятному во
всех отношениях результату.
Нет, венесуэльские консерваторы, конечно, тоже не были
ангелами-бессребрениками. Но, во всяком случае, большинство из них
поминало, что повышение благосостояния государства в целом и хотя бы
значительной части ее граждан напрямую связано с их собственным
благополучием и сохранностью имущества и капиталов. Насмотрелись уже за
предшествующие десятилетия на то, как противоборствующие стороны в
худшем случае просто конфисковывали собственность своих противников (а
то и просто недостаточно лояльных к себе нейтралов, — чем особенно
прославился Боливар сотоварищи), — а в лучшем случае занимались
откровенными грабительскими поборами «на святое дело». Не столь важно,
на «восстановление власти испанского короля» — или «свободу
американцам».
Так что сидеть во властных креслах
обанкротившейся страны лишь для того, чтобы успеть получить какой-то
гешефт, а потом стать жертвой очередных «борцов за все хорошее» наличным
политикам не хотелось. Как, впрочем, и Паэсу тоже, — который-то, ввиду
своего колоссального авторитета у местных «ковбоев», мог особо и не
опасаться скорого военного поражения с последующей «экспроприацией», —
но все равно жить в стране, охваченной бунтами и откровенными мятежами
ему тоже было как-то не комильфо.
Именно поэтому так называемые консерваторы и начали проводить вполне
себе либеральные реформы — в духе этакого «квази-НЭПа с венесуэльской
спецификой», начатого за 90 лет до НЭПа настоящего, советского. Так, в
Венесуэле наконец-то была отменена «алькабала», — не зря рифмующаяся с
не очень приятным словом «кабала». Потому как таким термином обозначался
налог на любые продажи — в том числе на вторичном рынке, доходивший до
14 % от продажной цены! При этом его «тотальность» все же имела немало
исключений, — используемых чиновниками и налоговиками для самой цветущей
коррупции, ибо понятно, что там, где есть возможность назначения льгот —
там же сразу появляется возможность и требования за них «откатов».
Кроме того были открыты для внешней торговли свыше полутора десятков
крупных и мелких портов, ликвидирована государственная монополия на
торговлю табаком, одним из главных экспортных товаров страны, — и
приняты многие другие подобные меры либерализации экономики. Давшие
пусть и не мгновенный, — но заметный эффект уже к концу 30-х годов.
Венесуэла мало того что расплатилась со своими долгами, но и накопила в
казне несколько миллионов серебряных песо, по тем временам весьма
неплохие деньги для государства с населением всего около миллиона
человек.
***
Также, спустя пару десятилетий после того,
как беззаветный борец с привилегиями католической церкви Боливар
провозгласил курс на создание светского государства, политики, вырвавшие
Венесуэлу из-под контроля этого, хм, «Освободителя», наконец-то нашли в
себе мужество отменить и церковную «десятину». Еще один весьма
немаленький налог на всех граждан без исключения, — которые
предшествующие века если не являлись действительно верующими, то
записывались в качестве таковых во избежание близкого и не самого
приятного знакомства с инквизицией. Правда, получая вместо этого
регулярные и тоже не самые приятные хлопоты с церковными и
государственными «мытарями» по поводу сбора той самой «десятины», — но
все равно сей вариант был более предпочтителен, чем тюрьмы и костер.
К слову сказать, отмена «десятины» в данном случае имела характер не
только обычной «секуляризации церковного имущества» по образцу,
например, проведенного в Российской империи при Екатерине Второй. Больше
всего напоминающий принцип из басни о Волке и Ягненке — «Ты виноват уж
тем, что хочется мне кушать!». Куда больше венесуэльская секуляризация
напоминала самый обычный штраф — за «ненадлежащее и нецелевое
использование выделенных средств». В самом деле, на фоне практически
полного отсутствия широкой государственной системы образования таковое
находилось в ведении именно церкви — в виде церковно-приходских школ. В
которых должен был иметься хотя бы один учитель — он же приходской
священник.
Но тут вот какая закавыка. Конституция 1830 года была по своему очень
демократичной, — куда больше таковой у Первой (откровенно
олигархической) Венесуэльской республики. Так, избирательным правом
обладали в уже полностью независимой Венесуэле граждане старше 21 года —
при условии соответствия нескольким «цензам». Причем имущественный был
ну очень либеральным — всего-то 50 песо дохода от имущества или 100 — от
других занятий, кроме наемного домашнего слуги. Это ж не чудовищно
запредельные для подавляющего большинства 10 тысяч песо (современные 180
тысяч долларов!) недвижимого имущества по законам 1811 года.
Но при этом избиратель обязан был быть еще
и грамотным! Однако даже элементарной грамотностью подавляющее
большинство венесуэльцев похвастаться не могли, — так что в выборах
могли принимать участие не больше 5 % населения! Так что о «качестве
освоения средств церковной десятины» без слез говорить просто
невозможно, — по-видимому, эти ну очень немаленькие средства шли на что
угодно кроме просвещения верующих. А лишения этих средств как раз больше
всего и походит на крупный, — но, увы, вполне заслуженный штраф
организации, не справившейся в поставленной своими же иерархами (на
словах, во всяком случае) задачей.
Отмена церковного налога не означала, конечно, что венесуэльская
верхушка отныне провозглашала некий прям-таки «воинствующий атеизм» в
духе первых лет Великой французской революции, — а рядовые патеры и даже
епископы теперь должны были «ходить голыми и босыми». Все обстояло
намного гуманнее — просто теперь «служители культа» становились в
положение «лиц свободных профессий», таких как адвокаты, врачи,
художники, артисты, музыканты и т.п., — жившие не за счет
гарантированной «зарплаты», а получаемых за свой выполненный труд
«гонораров». И понятно, что пока в Венесуэле оставались верующие
католики (а вообще, Латинская Америка по этому показателю и сегодня
является впереди всей остальной паствы Папы Римского) — благодаря
добровольным пожертвованиям на венчания супругов, крещения младенцев,
похороны покойников — духовенству не то что не грозила голодная смерть, —
но сохранялись перспективы довольно-таки сытого существования. Тем
более что католические священники, даже рядовые — по определению
безбрачные, в отличие от православных, многочисленных членов семьи на их
попечении нет.
Разве что после отмены Каракасом прежней «лафы» для церковных бюджетов
могли пострадать «транши» местных епархий на нужды далекого Ватикана —
это да. Ну, так Паэс, явно вспомнив свое пастушеское прошлое, «сразу
взял быка за рога», — успешно поставив вопрос перед Римом о «двойной
инвеституре» как минимум высшего духовенства страны. То есть назначении
кандидатур архиереев лишь по согласованию с местными властями. Реально
же — скорее уж больше формального согласия Папы назначать того
кандидата, которого захотят в Каракасе, и который будет поддерживать на
месте интересы не столько далекого «верховного понтифика» — сколько
венесуэльских элит. Ну, так это — тоже не атеизм, а вполне себе
добропорядочный «иозефинизм», названный так по имени незаурядного
австрийского императора 18 века Иосифа, как раз и проводившего такую
церковную политику…
***
Описанный выше экономический подъем и рост
благосостояния успешно продолжался весь период президентства Паэса — с
1830 по 1834 год. И пока этот харизматический лидер крепко стоял «у
кормила власти», прочие властолюбцы, прощенные им за мятеж времен его
инаугурации, предпочитали за лучшее «сидеть тихо — и не отсвечивать».
Увы, наконец-то наступившая хоть какая-то стабильность вновь едва не
сменилась полноценной гражданской войной. Причиной тому стала
Конституция Венесуэлы, — точнее, ее пункт, запрещавший наличному
президенту занимать свою должность два срока подряд. Что делать —
депутаты Конгресса вдоволь насмотрелись на бонапартистские замашки
Боливара, который «спал и видел» себя «пожизненным президентом», пока
что регулярно становясь официальным диктатором, — поэтому их просто-таки
«трясло» от мысли даже о двухразовом сроке для своего главы
государства, который легко мог превратиться в тот самый «пожизненный».
Собственно говоря, захоти Хосе Паэс пойти «боливарианским путем», став
«некоронованным королем» «Маленькой Венеции», — его бы в этом вряд ли
остановила любая Конституция. Но в том-то и дело, что выходец из среды
простых «ковбоев» не сильно любил верховную власть с ее интригами,
необходимостью подчас принимать жесткие решения и прочие издержки. Он
был прирожденным военным лидером — и просто вождем своих
единомышленников. А «большая политика» — это поиск компромиссов и с
«заклятыми друзьями», держащими «фигу в кармане», — и даже с
откровенными врагами вроде братьев Монагас и другими потенциальными
путчистами, что далеко не просто и приятно…
Так что вождь льянеро продлевать свой конституционный 4-летний срок
внеконституционным путем не захотел, — спокойно уйдя в отставку. Правда,
для сохранения стабильности государственной политики и для спокойствия
беспокоящихся на этот счет из-за его ухода правящих элит предпринял
кой-какие шаги по обеспечению «транзита власти» к рекомендованному им
преемнику. Которым стал дивизионный генерал Карлос Сублетте — неплохой
военачальник, неоднократно занимавший еще при Боливаре пост руководителя
Генштаба, а после увольнения переметнувшегося к мятежникам Мариньо,
ставшим военным министром при Паэсе. Как говорится, «звезд с неба не
хватавший», — но отличавщийся достаточно редкой для тех времен
порядочностью и верностью как данной присяге, так и своим соратникам и
начальникам.
***
Увы, вышеупомянутые элиты, видимо, были в
этом вопросе недостаточно едины, — а может, часть из них всерьез
уверовала, что трудные годы войн и мятежей уже позади. Что там
оглядываться на таких «мастодонтов ушедшей эпохи», как Паэс и
рекомендованный им преемник, — если можно начать «интересно жить, как в
Соединенных штатах»? Демократичненько так, с регулярной (пусть и обычно
поочередной, ввиду равной коррумпированности) сменой якобы
«альтернативных» политических партий? В общем, президентом вместо
Сублетте на выборах 1834 года стал Хосе Мария Варгас. Весьма
образованный человек, сведущий в философии, химии и медицине, умеренный
либерал, — но в качестве лидера страны совсем недавно получившей
независимость благодаря группам воинственных «пассионариев» во главе с
решительными генералами-каудильо, подходивший, мягко говоря, не очень. В
чем довольно быстро этот ученый либерал и убедился, — когда летом 1835
года подняли голову недобитые мятежники четырехлетней давности.
В принципе, те же, что и раньше — братья Монагас, Мориньо, несколько
фигур чуть поновее. Разве что все эти персонажи перестали строить из
себя «верных боливарианцев», поднимая на щит маниакально-маниловскую
идею «восстановления Великой Колумбии», — а лучше образования
«Соединенных Штатов Латинской Америки». Теперь они выступали за
«реформы», — больше похожие на контрреформы предпринятых правительством
Паэса мер. Вроде восстановления церковной десятины (надо ж было чем-то
«обиженное» лишением сверхдоходов духовенство к себе привлечь?) — и …
бо́льшую децентрализацию Венесуэлы! Видимо, по принципу «сгорел сарай —
гори и хата!», раз не получилось реализовать суперобъединительную «идею
фикс» Боливара, — значит, надо и Венесуэлу раздергать на почти
независимые удельные княжества, чтоб тамошним «каудильо»-фюрерам никто
править в свое удовольствие не мешал.
Так что 7 июля в Каракасе целых три генерала, Диего Ибара, Педро Брикено
Мендес и Хусто Брикено, сумели поднять аж целый батальон президентской
охраны — и арестовали-таки «не-всенародно (но непрямым голосованием)
избранного президента Варгаса. В чем их поддержали гарнизоны
стратегически важных городов Валенсии, Маракайбо, Пуэрто Кабельо.
Генерал Мариньо поднял знамя мятежа в Гайяне, своей давней «вотчине»,
близ него развернулся вовсю недобитый в 1831 году такой же
генерал-заговорщик Хосе Тадео Монагас. Кстати, это ж далеко не полный
список только мятежных генералов того периода, — в который регулярная
армия Венесуэлы составляла аж 2 683 человека, чуть больше полка более
традиционных Вооруженных сил в истории человечества. Прям так и тянет
вспомнить эпизод-мем из «Свадьбы в Малиновке», — когда главарь банды, он
же «атаман Грициан Таврический», гордо сообщает своему папаше-«кулаку»: «Да у меня цельная дивизия в монастыре стоит!»
***
С другой стороны, еще выдающийся
российский полководец Суворов призывал своих подчиненных «воевать не
числом, — а умением». И очень скоро верность этого мудрого наставления
блестяще подтвердил настоящий генерал, а не его жалкое подобие образца
вышеописанных «генерал-амаманов» — Хосе Паэс. Которого горе-президент и
номинальный «главком» армии по Конституции, Варгас, перед своим арестом и
последующим изгнанием, надо отдать ему должное, успел официально
назначить верховным главнокомандующим всеми Вооруженными силами страны. В
духе жалобы непутевого сыночка, оставленного на хозяйстве: «Дорогой
папочка, прошу тебя — вернись и наведи порядок, у меня не получается!»
Указ этот, правда, признали далеко не все военные — немало из них уже
предвкушали очередной «передел собственности врагов нации». Но
большинство из них тут же встали под знамена своего былого лихого
командира, — готовые выполнять все его приказы. Кстати, еще до
формального вступления в должность главкома, противостоять Паэсу,
примчавшегося в Каракас навести порядок во главе всего-то лишь полсотни
всадников, желающих как-то не нашлось, — даже среди целого «батальона
охраны президента», мятежные бойцы которого переквалифицировались из
охранников Варгаса в его тюремщиков. Ибо эти «паркетные бойцы» более чем
хорошо знали, чем им грозит близкое знакомство с пиками грозных
«льянеро» — и их еще более грозного и обожаемого вожака, одержавшего
победу в массе знаковых битв…
В общем, дальнейшая история чем-то все более стала напоминать известный,
хоть и неоднозначный по смыслу анекдот о «трехдневных боях за избушку
лесника». Как минимум по его концовке — «…а потом пришел лесник — и всех разогнал!»
В роли такого «лесника» и выступил Паэс, — правда, для наведения
порядка не только в столице, но и всей стране, в этот раз ему
потребовалось значительно больше времени, чем всего три дня. Не обошлось
даже без высадки морских десантов к охваченным мятежом приморским базам
— вроде просто-таки злосчастного Пуэрто-Кабельо. В 1811 году ставшего
благодаря халатности своего коменданта, тогда еще полковника Боливара,
основной причиной капитуляции армии Первой республики в 1822 году —
последним оплотом испанцев, взятым все тем же Паэсом, а спустя 13 лет
опять сыгравшего важную, хоть и негативную роль в венесуэльской истории.
В этот раз не обошлось и без потерь —
после подавления мятежа численность венесуэльской армии уменьшилась на
добрую треть — до 1 800 с лишним солдат и офицеров. Конечно, не вся эта
треть погибла — надо ж учитывать еще и мятежников в военных мундирах.
Хотя, кстати, многих из них «добренький» Конгресс на радостях после
победы не только амнистировал, — но даже и возвратил армейские звания и
должности! Явно история с так и не оцененной амнистией 1831 года
достойных парламентариев ничему не научила — и они решили дважды
наступить на те же грабли. Чтобы в очередной раз реабилитированные
путчисты в следующем десятилетии уже вообще разогнали этих политиканов…
Самое показательное, — что назначенный горе-президентом Хосе Варгасом
главнокомандующий, несмотря на находившиеся в его распоряжении решающую
военную силу и реальную власть, так и не предпринял шагов к ее
юридической легализации. Хотя, думается, тот же Конгресс, напуганный
путчистами, с радостью проголосовал бы хоть и за его «пожизненное
президентство», а-ля заветная мечта Боливара — лишь бы не оказаться в
большинстве своем в лучшем случае нищими изгнанниками, — а в худшем
повиснуть на столичных фонарях. Вместо этого фактический лидер
Венесуэлы, пытаясь по возможности сохранить конституционные принципы,
создавал всевозможные «временные Советы» во главе с «временными
президентами», — а при первой же возможности вернул к власти
откровенного «аутсайдера» Варгаса. Который, впрочем, достаточно быстро
после этого сам понял, что для того, чтобы не просто стать, но и
оставаться президентом в такой стране, как Венесуэла, нужны не только
бумажные бюллетени для голосования, — но еще и, хм, «стальные яйца».
Которыми сей образованный профессор-либерал, увы, не обладал от слова
совсем.
Ввиду этого Хосе Паэсу пришлось повременить с желанием побыстрее вновь
отправиться на любимое ранчо проводить привычную для вольного льянеро
(хоть, конечно, и побогаче большинства своих соратников) жизнь. Но
вместо этого почти два года «держать руку на пульсе» страны, — выполняя
обязанности главнокомандующего и «теневого лидера» вместо должного
заниматься этим по Конституции Варгаса и ряда его
«врио»-зицпредседателей.
«В отпуск» ему удалось уйти только в марте
1837 года, — когда в Венесуэлу наконец смог прибыть его давний соратник
и выдвиженец на пост президента в кампании 1834 года Карлос Сублетте —
из далекой Испании, где он работал послом. Лишь после этого, передав
другу реальную власть после добровольной отставки Варгаса, реальный
лидер страны вновь удалился на покой. Хоть и не очень надолго —
настоящие президенты, как и разведчики, бывшими не бывают. Но об этом —
уже в следующих частях нашего цикла…