Читая Виктора Гюго, еще раз убеждаюсь в том, что свойство греха — прятаться за добродетелью. Читая историю Мариуса — юнца, что убежал от роялисткого дедушки к идеализированному образу отца-революционера, которого он никогда и не знал, Гюго раскрывает один из человеческих пороков — лень.
«Мариус, пожалуй, был чересчур склонен к созерцанию. Добившись более или менее верного заработка, он на этом и успокоился, решив, что бедным быть лучше, и урезал время работы, чтобы иметь больше досуга для размышления. Жизненную задачу он разрешал для себя так: как можно меньше отдаваться труду ради материальных благ и как можно больше ради духовной пользы. Иначе говоря жертвовать повседневным нуждам лишь несколькими часами, а все остальное время отдавать вечному».
Гюго показывает Мариуса как «преждевременно успокоившийся». Звучит благородно, но в этой «добродетели» кроется не подвиг, а форма лени, не тела, а духа, который слишком рано сказал: «Мне достаточно. Я буду созерцать».
Люди любят упрощать и подгонять действительное под желаемое, стремясь вверх, не замечая, что падают в бездну. Есть созерцание живое, что рождается из полноты и ведет к действию, к любви, к творчеству, и мертвое, что рождается из страха перед миром и кончается бегством. Мариус впал во второе. Он не столько «познавал вечное», сколько прятался от времени, от труда, от людей, от самой жизни.
«Сосредоточенность на одном предмете родит пассивность, которая, не будь она бессознательной, могла бы сойти за философию...Человек начинает разрушаться незаметно для себя самого. Правда, пробуждение в конце концов наступает, но всегда слишком поздно. А до тех пор он кажется безучастным к игре, которая идет между его счастьем и несчастьем. Он ставка в ней, а следит за партией с полнейшим безразличием».
Если ты сосредоточен на одном — на Боге, на Истине, на Вечном — и это вытесняет всё остальное, ты становишься пассивен к конкретному, к ближнему, к сегодняшнему дню. Ты начинаешь «следить за партией», в которой ты сам — ставка, с полным безразличием. Ты уже не игрок, а зритель собственной жизни, ходячий мертвец, который думает, что жив.
Можно так уйти в созерцание пустоты и полноты, в размышления о Боге и спасении и молится каждый день, что можно позабыть как жить, перестать работать (для мира), встречаться с людьми, влиять на реальность, чтобы уединиться до стадии одиночества и мумифицировать души. Это опасность, которая подстерегает всякого, кто слишком рано «решил вопрос бытия».
Пустота не для того, чтобы в ней спрятаться, а чтобы из неё действовать. Полнота не для того, чтобы ею любоваться, а чтобы светить.
Стоит остановиться хотя бы на минуту и спросить себя: «а что я делаю?» пока не стало поздно. Катастрофа — увидеть в конце жизни, что жизнь прошла в размышлениях о жизни. Созерцание без действия — смерть. Вечное без временного — пустота. Бог без ближнего — идол.
Но это лишь одна сторона медали. Распыляться — тоже смерть. Мариус умер от сосредоточенности, но миллионы вокруг умирают от распыления. Истина, как всегда, не по середине, а в умении держать оба конца. Если сосредоточенность Мариуса — смерть от духовного голода, то распыление — смерть от переедания пустотой: бесконечные дела, встречи, задачи, вечная гонка за тем, что завтра станет пылью, ни минуты тишины, ни одного не заполненного шумом мгновения.
Это не жизнь. Это забег в никуда.
Где истина? Самое главное, что стоит понять — она не в балансе. Баланс — это скучная середина, где ничего не происходит. Истина в ритме, в умении быть и там, и там, но не одновременно, а в такт. Истина дышит. Если только вдыхать — задохнешься, если только выдыхать — тоже задохнешься.
Гюго продавливают позицию, что все проблемы исходят из нищеты и невежества. Этот «союз греха» оказался даже там, где, казалось бы, святая добродетель.
Мариус думал, что обрёл богатство — вечное, духовное, нетленное. А на деле оказался нищим в способности жить. Он был уверен, что знает главное, но не знал самого простого: что любовь требует присутствия, что ближний требует времени, что сегодняшний день требует труда. Его невежество в незнании своего незнания. Он думал, что постиг вечное, но не постиг, что вечное открывается только в проходящем, и понял это только после встречи с Козеттой. И даже так его нищета была в слабости превозмочь самого себя.
Величайшая лень, которую может сделать человек — остановиться. Даже когда человек устает, когда сбавляет темп, когда катится в пропасть, он в движении, в маломальском, но движении. Остановка — смерть.
Это хуже, чем неграмотность. Это гниение того, кто считает себя просветлённым. Не останавливайтесь, если хотите жить.