Все главы здесь
Глава 84
Дорога к дому Дарьи тянулась меж огородов. Бабы работали на них, подоткнув юбки. Почти все поднимались с колен, ставили руки козырьком, загораживаясь от солнца, и следили взглядом за дедом, Митрофаном и Галей. Те, что поязыкатее, спрашивали:
— Галя, а ты чевой енто? Куды ж?
Но Галя лишь ниже опускала голову и не отвечала любопытным.
Варька Егорова бросила огород со словами:
— Усе на севодни. Никуды не убежить.
И пошла вслед за приютскими.
Увидев такое дело, соседки Агафья и Нюра тоже последовали ее примеру.
— Я усе переделала! — будто оправдалась Нюра.
А Агафья лишь рукой махнула.
Деревенские сплетницы понимали, что происходит нечто, о чем можно будет говорить до самой зимы, а может, и всю зиму.
Дед Тихон шел впереди, не глядя ни на кого. Спина ровная, совсем не стариковская, шаг мерный, широкий.
За ним — Митрофан с узлом на плече. Галя — следом, крепко прижимая к себе спящего сына.
«Как ладно, што Ванятка спить! От молодец санок у мене».
А позади них, не сразу, но потянулась деревня.
Сначала ребятишки. Босоногие, шмыгающие носом и утирающие сопли рукавом. Бежали, оглядывались, толкались локтями, перешептывались, не понимая толком, что случилось, но чуя — беда, а беда всегда интересна.
Потом — бабы. Не гуртом, нет. Каждая вроде бы шла по своему делу: одна к колодцу, другая до матери вдруг решила дойти именно сегодня, третья — будто бы домой с огорода. Да только все дороги сходились к одной — к той, по которой шли приютские с Галей.
Шепоток сначала был тихий, разрозненный.
— Слышь-ко… Галька-то не пожелала за Васяткой глядеть… Ага…
— А пошто?
— А хто ж яе знат… Видать, тяжко.
— Таки ленива девка, вот и усе!
— Да ты чевой болташь?! — тут же возмутилась другая. — Ленива! Скажашь тожеть! Справна девка! Да кому жа охота за острожным пустоумком ходить?
— Ага! На попятнай пошла!
— Не на попятнай! — вмешалась третья, постарше. — Енто не про лень, а про страх. За таким ходи усю жисть — себе забудь.
— Ага, сама с ума сойдешь.
— Мабуть, Антипка виноватой?
— Антипка-то? Да он и сам ни рыба ни мясо нонче. Пьянь да слюни.
Галя слышала все — и не слышала ничего. Слова скользили мимо, как ветер. Она не оборачивалась, не смотрела по сторонам. Шла, глядя под ноги, и только иногда, когда Ванятка шевелился, сильнее прижимала его к груди.
Митрофан лишь только раз взглянул на особо рьяную бабу — коротко, зло. Все, кто заметил его взгляд, вздрогнули и тут же притихли, будто их окатили холодной водой. Но стоило им пройти еще с десяток шагов, как шепот ожил снова, уже осторожнее, уже вполголоса.
— К Дашке идуть.
— А куды ж ишо? Оне ж как родня.
— Дед жа со своей унучкою Степку выходили. Чевой ты? Аль запамятовала?
— Ни. Помню я.
Дед шел впереди, слышал краем уха этот гул, и внутри у него крепло одно-единственное: правильно. Все правильно сделал. Пусть говорят. У деревни язык длинный.
Дорога чуть повернула, показался край Дарьиного двора.
И тут шепот за спиной стал тише — не потому, что утих, а потому, что дальше уже было нельзя. Дальше — чужая калитка. И сейчас все выяснится. Может быть.
Слух добежал раньше ног к дому Дарьи. В ее дворе знали все еще до того, как показались дед Тихон и Митрофан на повороте. Знали, что приютские привезли Ваську, оставили его в хате деда Ивана, а сами, прихватив Галю с Ваняткой, идут к ней. Знали все и про Ваську — что живой, да не в разуме, пустоумок на всю жизнь, как сказал дед Тихон.
Даша была абсолютно уверена: к ним зайдут обязательно. А потому она не тянулась за слухами, понимала, что все вскоре узнает из первых уст.
Дарья начала хлопотать, поджидая гостей. Зарубила петуха и затеяла лапшу. Катерине наказала освободить стол от всего лишнего, протереть и без того выскобленные добела лавки, постелить на стол чистую скатерть — ту, что берегла для праздников, для дорогих гостей.
Катя принялась за работу, не смея перечить, хотя внутренне была очень недовольна и бубнила про себя: «Мало им тово, што таскають им цельными корзинами добра, дык ишо и приперлиси к нам. Народ болтать, што ишо и Гальку за собой тянуть. К чему?»
Тем временем, не обращая внимания на недовольную невестку, Дарья поставила чугунок в печь и принялась катать тесто.
— Степка, у подпол надо. А ну мигом.
Дарья нашла работу и для сына, и для мужа в ожидании дорогих гостей. Все-таки не выдержала и гаркнула на Катю:
— А ты морду-то не вороть! Ежеля б не дед, то и не было бы Степушки.
Накрывая на стол, она поставила и чарки тоже, вынула бутыль самогона из клети.
Федор крякнул:
— Енто ж откудава?
Но Даша лишь зыркнула на мужа.
Управившись с делами, Дарья вышла на крыльцо, оглядела дорогу. Вдалеке приметила толпу.
Когда впереди показалась фигура деда Тихона, Дарья глубоко вздохнула, тепло улыбнулась, крикнула в хату:
— Батя на дороге, близко ужо.
С некоторых пор и она, и Федор назвали деда батей.
И пошла навстречу, широко улыбаясь. Чуть не дойдя, поклонилась низко, по-старому, с уважением.
— Здрав будь, батя! И ты, Митрофан. И тебе Галя! Ждем вас! Давненько не видались. У меня уж и лапша подоспела. Айдате.
Дед остановился, ответил поклоном — не ниже и не выше, ровно так, как положено между людьми, что помнят друг друга.
— Здравия тебе, Дашка, — отозвался он. — Бог сподобил дойти до вас.
Они на миг задержались взглядами — и в этих взглядах было все: те ночи около Степана, тот жар, то ожидание. Дарья больше не сказала ни слова — не надо было. Такое не проговаривают. И так ясно.
Федор вышел следом, поклонился широко, по-мужицки, с почтением:
— Милости просим, батя, Митрофан, Галина.
— Здрав будь, — кивнул и дед. — Как жисть идеть?
— Тишком, батя, тишком!
Степан шагнул вперед — высокий, плечистый, красивый, ладный. Поклонился деду ниже всех, почти до земли.
— Дедуся, — сказал просто, по-родному, хотя и не родной был. — Здравия тебе.
И в голосе его слышалось не просто уважение — благодарность, глубокая, молчаливая, та, что живет в человеке всю жизнь и никогда не стирается.
— Живы — и слава Богу, — ответил дед и обнял Степана.
Митрофан тоже поклонился всем сдержанно. Дарья глянула на него ласково:
— И тебе рады, Митрофанушка. Как там Марфа? Бабка Лукерья? Настенька? Заходитя. Давайтя, с дороги-то. Айдатя.
Все было ладно, правильно, тепло — как бывает там, где добро когда-то сделало свое дело и возвращалось все время сторицей.
И только одна в этом кругу стояла особняком — Катерина. Она не шагнула вперед, не поклонилась, не поздоровалась даже. Стояла чуть в стороне, руки на животе, тяжелом, выпирающем уж так, что и не скажешь: до Рождества ли? Смотрела исподлобья, недовольно, прищурившись, будто каждый вошедший принес ей лишний груз.
Губы поджала, все же кивнула едва заметно — не поклон, а знак, что видит. И то только потому, что Степа ткнул ее в бок незаметно и посмотрел недовольно. Глаза у нее скользнули по деду, по Митрофану — и задержались на Галe.
Катя снова подумала: «А ента чевой приперласи? Чевой надоть? Мою мамку так и не позвали, хочь и родня она таперича. А енто кто ж такая? Да нихто!»
Дарья удивилась тому, что Галя действительно с ними, не соврали бабы, но не показала виду. Раз с ними — значит так надо. Если надо — скажут. Батя лучше знает. Даша боготворила деда.
Дарья лишь подошла к Гале, обняла крепко, по-матерински, задержала на миг, ощутила дрожь у нее.
— Чевой ты? — спросила тревожно.
И в этих словах было больше, чем просто вопрос. Была неподдельная тревога и забота.
Галя прижалась к Дарье, и через мгновение слезы пробились наружу, горячие и неожиданные, словно согретые добротой Даши.
Катя это увидела. И губы ее сжались еще сильнее.
Дарья чуть отстранилась от Гали и повернулась к деду:
— Стол накрыт. С дороги надобно сперва сесть. А потом уж — как Бог управит.
Татьяна Алимова
Если понравилось и хочется продолжения, то здесь можно угостить автора шоколадкой