«Всё, что мы называем реальным, состоит из того, что не может считаться реальным само по себе»
Нильс Бор
Рейс «Москва — Владивосток» — это девять часов монотонного гула турбин, затекшей шеи и попыток найти удобную позу в кресле эконом-класса. Марина Сергеевна, 48-летний бухгалтер с вечной усталостью в глазах, просто закрыла глаза где-то над Уралом. Она хотела поспать пару часов.
Она не проснулась ни при посадке, ни когда стюардессы пытались её растормошить, ни когда врачи скорой помощи грузили её на носилках в реанимобиль.
Диагноз «летаргический сон неясной этиологии» — это врачебный способ сказать: «Мы понятия не имеем, что происходит». Все показатели были в норме. Сердце билось ровно, дыхание спокойное. Но разбудить её было невозможно. Случай был уникальный, в медицине за всю историю описанных таких было всего четыре. В Португалии мужчина уснул на 28 дней, а женщина из Испании спала уже 98 дней.
Она открыла глаза спустя 47 дней. В палате интенсивной терапии НИИ Неврологии.
— Выключите этот шум, — это были её первые слова.
Доктор Алексей Павлович Волков, сомнолог с двадцатилетним стажем, вздрогнул. В палате стояла идеальная тишина, если не считать тихого писка кардиомонитора.
— Марина Сергеевна? — он осторожно наклонился к ней. — Вы меня слышите? Вы в больнице.
Она посмотрела на него так, будто видела впервые не только его, но и человека вообще. В её взгляде была странная, пугающая глубина — так смотрят старики, пережившие войну, на играющих детей.
— Я знаю, где я, — её голос был хриплым, связки отвыкли от работы. — Я спрашиваю, почему здесь так громко мыслят?
Спустя неделю Алексей Павлович сидел в своем кабинете, просматривая записи энцефалограммы. То, что он видел, не укладывалось ни в одну научную теорию.
Обычно во время комы или летаргии мозг переходит в режим энергосбережения. Волны замедляются. Но у Марины все 47 дней мозг работал на пиковых частотах. Гамма-ритмы зашкаливали. Как будто она решала сложнейшие математические задачи или… жила активной жизнью.
— Можно войти? — Марина стояла в дверях. Она быстро восстанавливалась, хотя физиотерапевты удивлялись: её мышцы почти не атрофировались, словно тело получало фантомную нагрузку.
— Проходите, Марина. Как вы себя чувствуете?
Она села в кресло, зябко кутаясь в больничный халат.
— Вы мне не верите, доктор. Я вижу это по вашему лицу. Вы думаете, это была галлюцинация. Затяжной кошмар.
— Я ученый, Марина. Я верю фактам. А факты говорят, что вы спали полтора месяца.
— Там прошел примерно год, — тихо, но твердо сказала она. — Год и три недели. У них нет солнца, поэтому время считают по циклам цветения… назовем это «мхом». Хотя это не мох. Понимаете, я не любительница фантастики, а из книг читала только любовные романы. Как мне вообще могло привидеться такое? Этого же не было в моей памяти.
Алексей вздохнул и снял очки.
— Расскажите. Я записываю.
Марина посмотрела в окно, где серый московский ноябрь поливал дождем прохожих.
— Это место… оно не похоже на Землю. Там нет горизонта. Небо не голубое и не черное, оно… плотное. Жемчужного цвета. И оно низко, почти давит на макушку. Там нет городов. Есть структуры, которые растут из земли, как кристаллы, но теплые на ощупь.
— И что вы там делали? — Алексей старался говорить тоном психиатра, мягким и не осуждающим.
— Я работала. Сначала я была в панике. Представьте: вы засыпаете в кресле «Боинга», а просыпаетесь на берегу океана, который состоит не из воды, а из какой-то тяжелой, маслянистой жидкости серебряного цвета. И тишина. Абсолютная. Там не говорят ртом.
— Телепатия? — скептически поднял бровь Волков.
— Нет. Эмпатия, доведенная до абсолюта. Ты просто знаешь, что чувствует другой. Если кому-то больно, больно всем вокруг. Поэтому там нет войн. Невозможно ударить другого, не ударив себя. Я училась… «плести».
— Плести?
— Они создают вещи из звука. Сложно объяснить. Если взять ноту и держать её долго, материя начинает меняться. Я год училась удерживать одну ноту внутри себя. Чтобы построить себе дом. Но самое главное - от каждого жителя этого странного места исходит любовь. Ты не можешь обмануть другого, как и не могут наврать тебе. Это странное ощущение, что ты в полной защищённости. Я не могут точно описать как выглядят жители этого места, ведь я была одним из них. Но я точно знаю, что испытывала к каждому глубочайшее уважение.
Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от её слов, а от того, как обыденно она это описывала. Как бухгалтерский отчет. Никакого пафоса, никакой мистики в голосе. Просто констатация факта.
— Марина, послушайте. Мозг в изоляции способен генерировать невероятно сложные миры. Это защитная реакция. Чтобы не сойти с ума от сенсорной депривации. Люди часто рассказывают как жили в других реальностях годами, а на деле прошла всего лишь ночь. Эйнштейн говорил, что время относительно, а природа сознания нами до сих пор не изучена. Я предлагаю вам просто продолжать жить. И радоваться, что когда-то побывали в таком прекрасном месте.
— Посмотрите на мою левую руку, — перебила она.
Алексей посмотрел. Обычная рука. Тонкие пальцы, аккуратный маникюр, который уже отрос.
— Нет, на ладонь. Линии.
Он взял её руку. Присмотрелся. И замер.
Папиллярные узоры на подушечках пальцев были стерты. Кожа была гладкой, как пергамент. Но самое странное — линия жизни на ладони. Она пересекалась шрамом, тонким, как волос, образующим идеальный круг.
— Я обожглась, когда училась работать с «текучим серебром», — пояснила она. — В первый месяц. Это было больно.
— Это невозможно, — прошептал Волков. — Вы лежали в стерильной палате. Вас никто не трогал. Мы бы заметили ожог, хотя это не совсем ожог. Как будто кожа поменяла свою структуру.
— Тело здесь — это просто якорь, доктор. А сознание… оно реально. Если вы верите, что горите, клетки начинают отмирать. Плацебо наоборот. Вы же знаете об этом.
Алексей знал. Он знал про стигматы у религиозных фанатиков. Знал про людей, которые умирали от страха, когда им говорили, что они прокляты. Но этот шрам… он был хирургически точным геометрическим кругом.
— Почему вы вернулись? — спросил он, отпуская её руку.
Марина грустно улыбнулась.
— Я не хотела. Там… чище. Там нет лжи, потому что ложь имеет гнилой запах, его все чувствуют. Но мне сказали, что мой цикл здесь не закончен. Что во Вселенной миллиарды миров и я должна прожить жизнь в своём какой бы тяжёлой она не была.
— Миллиарды миров?
— Да, Алексей Павлович. При этом каждый мир взаимосвязан тонкими нитями. Они называют их «трахеями вселенной». Может пройти тысяча лет, прежде чем человечество откроет эти трахеи.
Волков напрягся.
— Что вы намерены делать дальше?
— Абсолютно ничего. Если вы считаете, что я буду нести какие-то знания или выращивать свою паству, то это не так. Я ничего не смогу дать людям, ведь нам доступ в другие миры закрыт. Я могу рассказать историю, но я не исцелю зло в этом мире и не дам надежду.
— То есть вы считаете, что другие люди, которые утверждают, что вступают в контакт с другими цивилизациями и умеют перемещаться по мирам, лгут?
— Да. Может быть, кто-то действительно что-то видел, но вернуться туда и уж тем более вступить в контакт по желанию невозможно. Думаю, эти люди желают внимания к своей персоне и славы. Не более.
Алексей медленно встал.
— Вы говорите здраво. Я как доктор тоже так считаю. Многие искренне верят в свои иллюзии, более того пытаются навязать их другим. Это не очень хорошо с точки зрения психиатрии.
— Абсолюту не нужно вступать с нами в контакт. Он просто ждёт, когда мы сами найдём его.
Лицо Волкова окаменело.
— Абсолюту? Вы имеете ввиду Бога? — хрипло спросил он.
— Это не совсем Бог и я не знаю точного имени. Скорее это ядро Вселенной, которое соединяет всех, включая жизнь и смерть. Это невозможно объяснить человеческими словами. У нас нет таких ощущений, чтобы понять всю суть абсолюта.
Она встала, поправила халат.
— Меня выписывают завтра. Я вернусь к своим отчетам и цифрам. Но я больше никогда не буду прежней. И вы тоже. Допишите книгу, Алексей Павлович. Напишите, что смерть — это просто пробуждение в месте, где небо жемчужного цвета. Людям нужно это знать.
Она вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.
Волков долго сидел в тишине. За окном стемнело. Он включил настольную лампу и достал из ящика стола папку с черновиками своей рукописи. Глава 7: «Смерть как трансформация». Страница была пуста.
Он вспомнил энцефалограмму Марины. Те безумные гамма-ритмы. Потом он вспомнил её гладкие пальцы без отпечатков.
Взяв ручку, он написал первое предложение:
«Мы ошибались, считая сон маленькой смертью. Возможно, жизнь — это лишь короткий, беспокойный сон перед настоящим пробуждением».
Конец