Когда работа забирает тебя в пустыню, на строительство АЭС "Эль‑Дабаа", мир сужается до бытовок, песка и графиков. Но именно такие командировки дарят уникальную возможность: ты не просто турист, наскоро пробегающий по верхам, а исследователь, у которого есть время вглядеться в карту под микроскопом. Вглядеться — и найти точку, от которой по спине бежит холодок ещё до того, как ты ступил на неё. «Катакомбы Ком-эль-Шукафа». Название звучало как заклинание. Что это? Ещё одни развалины? Или портал?
Выходные. Мы с коллегами садимся в трансфер и едем в Александрию — город, который до сих пор помнит шёпот Клеопатры и шаги Александра. Но не центр с его шумом манит меня, а одна локация, где среди невзрачных улочек притаился «Курган осколков». Уже в этом имени слышится что‑то древнее и печальное.
Врата, открытые ослом
У входа — колоннада с табличкой. Территория на первый взгляд обманчиво мала: несколько каменных саркофагов, припорошённых пылью веков, пара склепов, грот, уходящий в никуда. «И это всё?» — мелькает мысль. Но я уже знаю: Египет не терпит спешки. Здесь главное скрыто под землёй.
Кстати об оплате: если у вас нет международной карты — вы в ловушке. Билеты здесь продают только по картам. Удача улыбнулась — у одного из нас она была. И ещё: мой гимбл (стабилизатор для камеры) вежливо, но твёрдо забрали на входе. «Снимать видео можно, но профессионально — нельзя». Пришлось уповать на твёрдость рук и чутьё.
Спуск в преисподнюю
Лестница — винтовая, как раковина древнего моллюска — обвивает глубокую шахту. Ты будто вкручиваешься в землю, и с каждым шагом солнечный свет тает, уступая место сырому полумраку. Здесь три этажа, и самый нижний навсегда затоплен грунтовыми водами — он хранит свои тайны, как утопленник хранит монету во рту.
Я спускаюсь, и воздух становится плотнее, тяжелее. Кажется, сама земля давит на барабанные перепонки. Ступени вырублены два тысячелетия назад — по ним ступали жрецы в льняных одеждах, рабы, несущие мумии, и римляне в тяжёлых сандалиях.
Ротонда — зал мёртвого солнца
Первое помещение, куда попадаешь, — ротонда. Круглый зал под куполом, в центре — чёрный зев шахты. Именно сюда на верёвках опускали тела, чтобы отправить их в последний путь по этажам.
Колонны вокруг шахты напоминают античный храм, только храм этот посвящён не богам Олимпа, а вечному сну. В нишах — статуи.
Я всматриваюсь в лица: вот бородатый змей, обвивающий жезл — Агатодемон, греко‑египетский демон‑хранитель.
Его каменные глаза следят за каждым моим движением. Он здесь страж. И, кажется, не слишком рад живым.
Триклиний: где живые пировали с мёртвыми
Дальше — зал пиршеств. Три каменных ложа, как в римской вилле, только вокруг — ниши с костями. Здесь родственники усопших устраивали поминальные трапезы.
Ели, пили, плакали, а потом… разбивали глиняную посуду. Осколки накапливались веками, отсюда и имя — Курган осколков.
Люди верили: нельзя выносить вещи из царства мёртвых, иначе духи привяжутся и пойдут за тобой. Лучше разбить, оборвать связь. Теперь я понимаю, почему под ногами хрустит — это хрустят обрывки нитей между мирами.
Лицом к лицу с богами в римских доспехах
Но самое сердце катакомб — главная погребальная камера. Здесь свет ламп выхватывает из тьмы барельефы, от которых перехватывает дыхание.
Осирис лежит на погребальном ложе, его тело уже готово к воскрешению. Над ним склонился Анубис — бог с головой шакала, но одетый… как римский легионер! Рядом ещё один страж — Гор, и тоже в доспехах.
Я застываю. Это же сюрреализм: египетские боги, мумификация — и вдруг римская военная форма. Но именно такова была Александрия — плавильный котёл культур. Греки принесли реализм, римляне — практичность, египтяне — глубину веры. И здесь, под землёй, этот синтез оживает на камне.
Бородатый Агатодемон в коронах Верхнего и Нижнего Египта извивается над дверями. Исида и Нефтида застыли в жесте оплакивания.
Но Осирис лежит на ложе не в стиле фараонов, а почти по‑античному — мускулистый, объёмный.
Зал Каракаллы: братская могила императорского гнева
Следующий зал хранит мрачную легенду. Здесь нашли груды костей — людей и лошадей. Историки шепчутся: в 215 году император Каракалла посетил Александрию, но горожане встретили его насмешками. Разъярённый тиран устроил резню, приказав убивать всех юношей, способных носить оружие. И коней тоже. Их останки сбросили сюда. И теперь, если прислушаться, кажется, в тишине слышен далёкий крик и ржание. Местные верят, что здесь бродят неприкаянные души — слишком внезапной была смерть, слишком жестокой.
Затопленный этаж — бездна, которая смотрит на тебя
Я стою у края шахты, ведущей на третий ярус. Там, в темноте, скрыты ещё сотни погребальных ниш, статуй, может быть, непотревоженных мумий. Но грунтовые воды надежно спрятали это от людских глаз. Говорят, дайверы, погружавшиеся туда, рассказывали о гнетущем чувстве: будто из глубины за тобой наблюдают тысячи глаз. Вода здесь «мёртвая» — веками она целовала кости и саван. Я смотрю в этот чёрный омут, и меня пробирает дрожь. Там, внизу, время остановилось.
В каждой ячейке — чья‑то вечность
Я брожу по коридорам. Стены — как соты: прямоугольные ниши, локулы, где когда‑то лежали тела. Все они пусты, вскрыты.
Но воображение дорисовывает: вот здесь лежал купец, здесь — жрица, здесь — ребёнок, завернутый в льняные бинты. Воздух спёртый, тяжёлый. Чувствуешь себя непрошеным гостем на чужих похоронах, которые длятся уже две тысячи лет.
И вдруг — странное умиротворение. Среди этого мрака, среди каменных богов с пустыми глазами понимаешь: всё тленно. Наши стройки, наши атомные станции, наши амбиции — всё станет прахом.
Но пока мы здесь, мы можем прикоснуться к этому праху, почувствовать его холод и выйти обратно к солнцу.
Выход к свету и гробница Тиграна
Наконец я поднимаюсь по винтовой лестнице. Ступени ведут вверх, и с каждым шагом воздух светлеет. Я выныриваю из подземелья, как ныряльщик из глубины — жадно глотая солнечные лучи. Жизнь продолжается.
Но приключение не окончено. На территории, отдельно от катакомб, стоит склеп, перенесённый сюда с улицы Тигран-Паша. Его обнаружили случайно в 1952 году, когда рыли фундамент. И он совсем иной — здесь не рельефы, а фрески.
Краски! Яркие, почти живые. Осирис опять на ложе, но теперь он нарисован в римском стиле: объёмно, почти реалистично. Богини Исида и Нефтида подносят ему пальмовые ветви — символ вечности. На куполе — гирлянды цветов и голова Медузы Горгоны, призванная отпугивать зло.
Это как последний аккорд симфонии: Египет, Рим, Греция — все слились здесь, чтобы оставить послание через тысячелетия.
Послесловие
Я стою наверху, щурюсь от солнца и думаю: катакомбы Ком-эль-Шукафа называют одним из семи чудес средневековья. Но они не про смерть. Они про вечный диалог культур, про попытку человека договориться с неизбежным, украсить его, сделать понятным. Здесь боги меняют доспехи, змеи охраняют пороги, а живые разбивают чаши, чтобы не пустить духов в свой мир.
И если вы когда‑нибудь окажетесь в Александрии — не проходите мимо этого кургана. Спуститесь. Почувствуйте тяжесть земли над головой. И, выйдя обратно, вы оцените солнечный свет так, как не ценили никогда.
Я ушел, но частица меня теперь навсегда осталась там — в компании бородатого змея и римских богов, под шепот грунтовых вод.
А о том, как я нашёл похожее подземелье читайте в следующей статье: