Наташа успела только снять куртку, когда Игорь уже стоял в коридоре — не виноватый, нет, а с таким лицом, какое бывает у людей, которые всё за тебя решили и теперь ждут, когда ты это примешь.
— Люда звонила. У них с Колей совсем плохо. Она просит пожить пока у нас.
— Пока — это сколько?
— Ну, пока не разберутся.
Наташа повесила куртку, прошла на кухню, налила себе чаю. Три с половиной года они прожили с Игорем в его двухкомнатной квартире на Войковской, и за эти три с половиной года Наташа выучила твёрдо: фраза «пока не разберутся» в применении к Людмиле Геннадьевне означает что угодно, только не «через неделю».
— А Стас с ней?
— Ну, он же не может один, ему семнадцать.
— Игорь, у нас две комнаты.
— Я понимаю. Ты же умная женщина, придумаем что-нибудь.
Вот это «умная женщина» Наташа уже слышала. Обычно оно означало, что придумывать будет она, а соглашаться — он.
Людмила приехала в пятницу вечером, двадцать пятого апреля. Наташа как раз домыла полы, квартира стояла чистая, свежая — и тут в дверь позвонили, и на пороге обнаружилась Людмила с двумя огромными чемоданами, баулом, пакетом из «Магнита» и сыном Стасом, который сразу уставился в телефон и, судя по всему, уставился в него навсегда.
— Наташенька, — сказала Людмила тоном человека, который делает тебе одолжение тем, что вообще помнит твоё имя. — Вот, добрались. Коля совсем с ума сошёл, выгнал нас практически на улицу. Ну ничего, вы нас спасли.
Игорь обнял сестру, потрепал племянника по плечу. Стас не отреагировал.
Людмила вошла в квартиру и сразу пошла осматриваться — не как гость, а как человек, который прикидывает, что тут нужно переставить.
— А у вас ничего, — сказала она, заглянув в спальню. — Шкаф большой. Мы со Стасиком в эту комнату, да?
Наташа посмотрела на Игоря. Игорь посмотрел на потолок.
Первые два дня Наташа убеждала себя, что это временно. Людмила, при ближайшем рассмотрении, оказалась человеком не злым — просто абсолютно уверенным в том, что мир существует для её удобства. Она переложила все продукты в холодильнике, потому что «так же удобнее». Переставила сковородку. Объяснила Наташе, что та неправильно варит яйца.
Стас к вечеру первого дня занял диван в гостиной, подключил к телевизору свою приставку и пропал в ней. Играл громко, наушники надевать не собирался — не из вредности, а потому что вообще не думал об окружающих. Семнадцать лет, весь мир вокруг него, остальные где-то на фоне.
— Игорь, — сказала Наташа тихо, пока Люда была в душе, — нам нужно поговорить о том, как это будет работать. Где мы теперь сидим по вечерам. Диван занят мальчиком с приставкой. Спальня — наша, но уходить туда в девять вечера странно.
— Наташ, ну что ты. Человек в трудной ситуации.
— Я понимаю. Я спрашиваю про конкретику.
Игорь вздохнул с видом человека, которого отвлекают от чего-то важного.
— Подстроимся как-нибудь. Не на год же.
Прошла неделя.
Людмила обустроилась основательно. На полочке в ванной появились её баночки — много, и место для наташиного крема нашлось, только если сдвинуть всё к самому краю. На кухне появился её чайник — «мне нравится этот тип, он быстрее греет». Её пальто заняло единственный оставшийся крючок в коридоре, и Наташа теперь вешала свою куртку на спинку стула.
Про Колю Людмила рассказывала каждый вечер по-разному. В одной версии он был пьяницей, в другой — тираном, в третьей — просто занудой. Наташа потеряла нить, но кивала.
Про «пока» никто не говорил.
Наташа позвонила подруге Рите.
— Ну и как оно? — спросила Рита сразу.
— Она переложила мои ножи. Говорит, в блоке удобнее, а не в ящике.
— Та-ак.
— И сегодня утром объяснила мне, что надо брать другой творог.
— Наташ, ты понимаешь, что это надолго?
— Я понимаю. Игорь не понимает.
— Поговори с ним нормально.
— Я пробовала. Он говорит «подстроимся».
Рита помолчала.
— Слушай, а твоя квартира сейчас сдана?
— Зина с дочкой. До июля договор.
— Понятно.
Они обе помолчали. Некоторые вещи понятны и без слов.
Разговор случился в среду, на восьмой день. Наташа пришла домой, поставила пакеты на кухонный стол и увидела, что её любимая большая кружка — та самая, которую она привезла из Питера лет восемь назад, синяя в белый горошек — стоит на столе с отколотой ручкой.
— Это что? — спросила она.
Людмила мыла тарелки, не оборачиваясь.
— А, Стасик нечаянно. Ты же понимаешь, он неловкий в этом возрасте. Купи новую.
— Это была особенная кружка.
— Ну, кружка и есть кружка. — Людмила обернулась. — Не переживай так, я тебе другую куплю, красивее.
Стас сидел на диване и ничего не знал.
Наташа взяла кружку, постояла с ней в руках, положила в мусорное ведро и пошла звонить Игорю. Он был на работе.
— Стас разбил мою кружку.
— Да? Жалко. Ну, бывает.
— Людмила даже не попросила его извиниться.
— Наташ, ему семнадцать. Он не нарочно.
— Игорь, я не о кружке. Я о том, что они живут у нас уже больше недели, и я не понимаю, когда это закончится. Люда обустроилась здесь как на постоянном месте жительства.
— Ей некуда идти.
— У неё есть квартира с Колей.
— Там Коля.
— Пусть сами разбираются, это их отношения. А мы когда поговорим про наши?
Игорь вздохнул.
— Вечером поговорим. Я занят.
Вечером они не поговорили. Людмила накрыла стол, позвала всех ужинать — она приготовила, всё горячее, заботливая хозяйка. Наташа села, ела, молчала.
— Люда, ты отлично готовишь, — сказал Игорь.
— Ну а как иначе. Нас так воспитали.
Наташа встала, убрала тарелку, ушла в спальню с книгой. Никто не заметил.
Игорь пришёл около одиннадцати, лёг. Наташа попробовала ещё раз.
— Игорь. Я прошу тебя поговорить с Людой о сроках.
— Каких сроках?
— О том, когда она планирует решить свой вопрос с Колей. Снять что-нибудь. Уехать. Хоть что-нибудь.
— Она только приехала.
— Десять дней назад.
— Ну и что? Люди живут и больше.
— Игорь, я тебя прошу.
— Наташа, — он повернулся к ней, и голос был уже другой. — Это моя сестра. Единственная. Ей плохо. Неужели ты не можешь потерпеть?
— Я терплю. Я прошу только поговорить о сроках.
— Ты можешь дать человеку спокойно прийти в себя?
Он отвернулся.
— Не надо из этого трагедию делать.
Ещё через несколько дней Людмила позвонила подруге, и та приехала в гости — в будний день, днём, пока Наташа была на работе. Наташа узнала об этом вечером: на кухне стояли четыре чашки, тарелка с крошками от торта, стулья сдвинуты.
— Приходила Тамара. Мы давно не виделись, — объяснила Людмила.
— Люда, ты предупредила бы хоть.
— О чём? О том, что подруга зашла?
— О том, что в квартире будут чужие люди.
Людмила посмотрела на неё так, как будто Наташа сказала что-то нелепое.
— Наташа, это квартира Игоря. Я его сестра. Какие чужие?
Наташа промолчала. Что-то внутри сдвинулось — не сломалось, а именно сдвинулось. Как бывает, когда долго держишь тяжёлое, а потом понимаешь, что держать больше не надо.
Игорю про Тамару она ничего не сказала. Он бы не услышал.
Вместо этого в пятницу вечером, пока Игорь был на встрече с приятелем, она позвонила Зине — своей жилице.
— Зинаида Павловна, добрый вечер. Мне нужно вам кое-что сообщить. Наш договор заканчивается в июле, но я вынуждена попросить вас освободить квартиру раньше — к первому июня. Я понимаю, что это некстати, и готова вернуть залог плюс ещё месяц сверху за неудобство.
Зина помолчала.
— Всё хорошо?
— Да. Обстоятельства изменились.
— Ну, мы-то найдём. Спасибо, что предупредила заранее.
Наташа положила телефон. Руки не тряслись. Всё было спокойно — так бывает, когда решение уже принято и идти назад некуда.
Девятого мая всё и произошло.
Они сидели на кухне, телевизор показывал парад. Наташа попросила Стаса убрать кроссовки из коридора — он кинул их прямо перед дверью, и она уже дважды чуть не упала.
— Стас, убери, пожалуйста, обувь к стене.
Тишина. Телефон.
— Стас.
— Ну чего, — не поднимая головы.
— Кроссовки убери.
— Потом.
— Нет, сейчас.
Людмила встала, вышла в коридор, пнула кроссовки к стенке.
— Вот, убрала. Можно было просто сказать мне.
— Я говорила Стасу.
— Ну зачем мальчика напрягать по мелочам.
Наташа посмотрела на Игоря. Игорь смотрел парад.
— Игорь.
— Что?
— Ты слышал?
— Наташ, ну ладно. Кроссовки убрали же.
— Я прошу тебя поговорить с племянником. Убирать обувь, мыть за собой посуду, не бросать на полу в ванной мокрые полотенца.
— Наташа, — Игорь выключил звук у телевизора. — Ему семнадцать. Он ребёнок.
— В семнадцать убирают за собой посуду.
— Он в гостях.
— Он живёт здесь уже две недели.
— Ну и что? Пусть живёт.
И тут Игорь сказал это. Спокойно, негромко, без злости — что было даже хуже, чем если бы кричал.
— Потерпишь. Это не твоя квартира, чтобы мне условия ставить.
Людмила на кухне делала вид, что не слышит.
Стас смотрел в телефон.
— Поняла, — сказала Наташа. — Спасибо, что объяснил.
На следующий день она взяла отгул. Игорь ушёл на работу, Людмила повела Стаса куда-то по делам.
Наташа открыла шкаф, достала большую сумку — ту, что брала в дальние командировки — и начала складывать. Не всё. Только своё. Документы из верхнего ящика тумбочки. Ноутбук. Три пары обуви. Косметику. Несколько книг. Кофту, которую купила на прошлое Рождество и любила особенно. Фотографию мамы с полки.
Работала быстро, без суеты. Складывала аккуратно, чтобы не помялось.
Позвонила Рите.
— Ты можешь взять меня на пару ночей?
— Ты уходишь?
— Пока Зина не освободила квартиру. Она к первому июня обещала.
— Конечно. Приезжай хоть сейчас.
Игорь позвонил в семь вечера.
— Ты где? Тебя нет дома.
— Я у Риты.
— Зачем?
— Игорь, ты вчера сказал, что я должна терпеть, потому что квартира твоя. Я подумала — ты прав. Квартира твоя. Поэтому я там больше жить не буду.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Из-за кроссовок?
Наташа прикрыла глаза.
— Не из-за кроссовок, Игорь.
— Приедь домой, поговорим нормально.
— Я сейчас не готова. Завтра позвоню.
Она нажала отбой. Телефон завибрировал — она не взяла. Ещё раз. Потом пришло сообщение: «Наташа, ты ведёшь себя как ребёнок». Она прочитала и убрала телефон.
Рита принесла ей чаю.
— Расскажи.
И Наташа рассказала — не всё, а главное. Про кружку, про Тамару, про кроссовки, про «потерпишь».
— А про квартиру он знает? — спросила Рита.
— Нет.
— Почему?
Наташа подумала.
— Помнишь, когда мы только начинали встречаться, он при мне сказал про одну знакомую — мол, у неё есть квартира, которую она сдаёт, а сама живёт за счёт мужчин. Так и сказал. Я тогда ничего не ответила. Просто запомнила.
Рита смотрела на неё.
— И не сказала.
— Три года не сказала. Сначала испугалась, потом привыкла. А потом уже странно было говорить.
— Ты понимаешь, как это выглядит?
— Понимаю. Я и сама не горжусь. Но в тот момент мне казалось, что это моё — и пусть моим останется.
Зина позвонила двадцать шестого мая.
— Наташа, мы нашли квартиру, переезжаем двадцать восьмого. Дочка даже ближе к работе будет.
— Спасибо вам огромное.
— И тебе. Ты всегда по-человечески.
Наташа попросила у Риты ещё пару дней — пока Зина полностью не съедет, пока сама сделает уборку.
Игорь за эти три недели звонил много. Сначала — с претензиями: устроила истерику из-за ерунды, обидела Люду, Стас вообще ни при чём. Потом — тише: приедь, поговорим. Потом — совсем тихо: Наташа, я скучаю.
Она один раз взяла трубку — не потому что была готова, а потому что устала видеть его имя на экране.
— Где ты живёшь? — спросил он.
— У Риты пока.
— Пока — это как долго?
— Скоро переберусь.
— Куда?
Наташа помолчала.
— Игорь, у меня есть квартира. Мамина. Мне досталась три года назад. Я её сдавала.
Он долго молчал.
— Три года?
— Три года.
— Ты три года мне не говорила.
— Да.
— Почему?
— Помнишь историю про женщину, которая «живёт за счёт мужчин»?
Опять тишина. Долго.
— Это было не про тебя.
— Знаю. Но я тогда испугалась. А потом так и осталось.
— Наташа, — голос у него стал какой-то чужой. — Это выглядит так, будто ты всё время держала камень за пазухой.
— Может, так и было.
— И что теперь?
— Теперь я переезжаю к себе.
— А мы?
— Не знаю, Игорь. Честно — не знаю.
Первого июня Наташа забрала ключи у Зины, открыла дверь своей однушки на Беговой и просто постояла в коридоре.
Квартира пахла чужим — жилицы держали её аккуратно, но всё равно был не свой запах, чьи-то следы. Шторы не те, что она помнила. На кухне маленькая дырочка в плитке — раньше было ровно. На подоконнике круг от горшка с цветком.
Наташа открыла все форточки, поставила кипятиться чайник и поехала в «Ленту».
Купила то, что любила сама: черешню — первую в этом году, уже пошла, — нормальный сыр, который в последние два месяца не брала, потому что Людмила говорила «жирновато». Ещё купила большую синюю кружку — не такую же, как разбитая, но похожую. Поставила на полку. Посмотрела.
Ничего. Просто кружка.
Про Игоря и сестру Наташа узнала случайно — позвонила общая знакомая Лена.
— Наташ, ты в курсе, что у них там?
— Откуда.
— Людмила с Колей помирились, но сразу не уехала — Коля ремонт доделывал. А Стас в гостиной прижился окончательно. Не убирает, гуляет до двух ночи, друзей водит. Игорь попробовал поговорить — Люда обиделась. Теперь не разговаривают.
— Жалко, — сказала Наташа.
— Его жалко?
— Всех. Это всегда так — пока чужая беда со стороны, кажется, справишься. А когда вплотную — уже по-другому.
Лена помолчала.
— Он спрашивал про тебя.
— Знаю. Звонит иногда.
— И что?
— Ничего пока.
Однажды вечером Наташа сидела на кухне, ела черешню и слушала, как за стеной у соседей смеётся ребёнок — маленький, года три, наверное. Такой смех, от которого сам улыбаешься.
Позвонил Игорь. Она посмотрела на экран, отложила черешню, взяла трубку.
— Привет.
— Привет. Как ты?
— Нормально. Черешню ем.
— Вкусная?
— Первая в этом году. Конечно вкусная.
Помолчали.
— Наташа, — сказал он. — Люда уезжает в эту пятницу. Коля ремонт закончил.
— Хорошо.
— Я хотел бы поговорить.
— Я тоже.
— Можно я приеду?
Наташа посмотрела на кружку на полке. На черешню в миске. На форточку, в которую тянуло тёплым — июнь только начался, а в Москве уже было по-настоящему лето, и случилось это, как всегда, за один день.
— Можно, — сказала она. — В субботу.
Нажала отбой. Съела ещё черешню.
За стеной ребёнок всё смеялся.