Осенью 1913 года Карл Юнг увидел, как Европа тонет в крови. Это был не сон, не галлюцинация, а видение наяву: «Чудовищная волна накрыла северные моря, неся с собой бесчисленные жертвы». Психиатр, еще вчера бывший наследным принцем психоанализа, сидел в купе поезда по дороге в Цюрих и смотрел, как за окном проплывают ухоженные швейцарские пейзажи, зная наверняка, что цивилизация мертва. Ей оставалось лишь несколько месяцев до августа 1914 года, чтобы этого не заметить.
Но настоящая война уже шла. Она бушевала внутри его черепной коробки.
Период с 1913 по 1917 год, который сам Юнг впоследствии назовет «творческой болезнью» или конфронтацией с бессознательным, биографы обычно обходят с той же осторожностью, с какой археологи касаются нетронутой гробницы, запечатанной из-за проклятия. Это была шизофрения, запущенная на полную мощность, но - и в этом дьявольский парадокс гения - шизофрения, взятая под контроль. Юнг разговаривал с мертвыми, играл в кубики с бородатыми пророками из глубины веков, боялся выйти из дома, потому что в прихожей его ждал труп. Обычный человек на его месте закончил бы свои дни в том самом Бургхёльцли, где он сам лечил «бедных духом». Но Юнг построил Башню.
Башня в Боллингене - это не дачный домик швейцарского буржуа, не причуда богатого эстета. Это аппарат для выживания. Спасательная шлюпка, сработанная из камня, в которой один человек переждал Всемирный потоп собственного рассудка.
В истории мысли господствует наивное представление о том, что гений - это некий сверхчеловек, стоящий над бездной и черпающий оттуда вдохновение без риска для психики. Чушь. Гений - это даже не тот, кто заглянул в бездну. Гений - это тот, кого бездна уже сожрала, переварила, но не смогла усвоить и извергла обратно. Юнг был таким извергнутым. И на его губах еще долго оставался привкус желчи и известняка.
Глава I. Корабль дураков на службе науки
В отличие от своего бывшего учителя Зигмунда Фрейда, который был блестящим редукционистом, с хирургической точностью вскрывавшим человеческие комплексы, Юнг рано понял то, что позже подтвердит нейробиология: мозг - не только продукт личной биографии, но и архив вида. Фридрих Ницше, чей призрак витал над всей европейской мыслью, в «Генеалогии морали» предупреждал: «Человек - это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, канат над пропастью». Ницше сорвался в эту пропасть в Турине, обнимая шею избиваемой лошади. Юнг решил, что он поставит столбы по краям.
Когда Юнг начал записывать свои «Liber Novus» - ту самую «Красную книгу», факсимиле которой весит как надгробная плита, - он совершил акт, который современная психиатрия сочла бы формой аутогенной тренировки с переходом в психоз. Но если посмотреть на это глазами антрополога, он сделал нечто иное. Он симулировал ритуал.
Современные исследования измененных состояний сознания (Стэнфордский университет, 2018) показывают, что шаманские практики по всему миру структурно идентичны: инициация всегда включает в себя sparagmos - разрывание на части, и последующую интеграцию пережитого. Юнг, будучи сыном пастора в стране, где Реформация выскребла из церквей все изображения, а из умов - все символы, оказался в символическом вакууме. Протестантизм оставил человека один на один с Богом, но, лишив его ладана, икон и мистерий, он оставил его один на один с тишиной. А тишина эта оказалась населена чудовищами.
Юнг впустил чудовищ внутрь. Он дал им голос. Он позволил Филемону, своему внутреннему языческому гуру, учить его тому, что психика реальна. Психика не функция мозга, как думают наивные материалисты, а самостоятельная, чуть ли не враждебная стихия. И чтобы эта стихия не смыла его, ему нужен был камень.
Глава II. Физика безумия: Почему именно камень?
Первый камень Башни был заложен в 1923 году. К тому моменту большая часть конфронтации с бессознательным уже прошла, но рана еще кровоточила. Юнг не был архитектором. Он был пленником, который строил себе тюрьму такой формы, чтобы она совпадала с формой его бреда, и тем самым лишала бред его разрушительной силы.
Башня в Боллингене не имеет электричества. Вода течет из колодца. Еду готовят на очаге. Многие видят в этом юнгианский эскапизм, бегство от modernity. Это ошибка. Юнг не бежал от реальности, он бежал в реальность. В реальность камня, дерева, воды.
Альбер Камю в «Мифе о Сизифе» писал: «Нужно представить себе Сизифа счастливым». Но Камю ошибался в главном: Сизиф несчастен не от тяжести труда, а от бессмысленности повторения. Юнг нашел смысл. Камень для него был не просто стройматериалом, но и математической формулой, доказывающей его существование.
В психоанализе есть понятие «контейнирования» (Уилфред Бион). Психика младенца не может выносить сильные аффекты, и мать служит «контейнером», принимая их, перерабатывая и возвращая в безопасной форме. Взрослый Юнг, потерявший контакт с матерью-культурой, разорвавший отношения с отцом-Фрейдом, создал себе контейнер из камня. Башня стала материнским лоном, куда он мог уйти, чтобы умереть и воскреснуть.
Посмотрите на фотографии: он вырезал надписи на камнях. Это не просто украшательство. Это нейрохирургия долотом. Когда современный невролог говорит о нейропластичности, он имеет в виду способность мозга менять структуру под воздействием опыта. Юнг менял структуру своего мозга, кодируя бессознательные образы в камне, переводя их из эфемерного ужаса в вещество. Лакан позже скажет: «Бессознательное структурировано как язык». Юнг бы поправил: «Бессознательное структурировано как кладка».
Глава III. Потерянный рай западного человека
Почему нам, людям XXI века, которые читают это эссе в электрическом свете, сжимая в руках холодный алюминий смартфонов, должна быть дело до каменной башни швейцарца, умершего в 1961 году?
Потому что мы - следующие. Мы - следующая волна той катастрофы, которую Юнг увидел в 1913-м.
Социологические исследования Института Гэллапа фиксируют стремительный рост числа «неаффилированных» с религией по всему западному миру. В США, стране самых оптимистичных сект, процент «ноунов» (nones) перевалил за 30%. Мы живем в эпоху тотальной десакрализации. Мы гордимся этим. Мы считаем, что расколдовали мир. Но Макс Вебер, придумавший этот термин, предупреждал, что расколдованный мир становится миром скуки и бессилия.
Юнг понял это задолго до статистики. Он понял, что симптомы неврозов его пациентов - это не просто подавленная детская сексуальность, а крик души, требующей мифа. Человек не может жить без истории, в которой он - персонаж. Если ему не дают истории про богов, он начинает историю про свои болезни, свои покупки, свои успехи. Но это плохие истории, они не греют. Они не защищают от ужаса ночи.
В башне Юнга нет электричества. С наступлением темноты там наступает настоящая темнота. Та, в которой глаз не различает предметов, а ухо начинает слышать голоса. В этой темноте люди прошлого, тысячу лет назад, садились у очага и слушали сказителей. Юнг садился у очага и слушал себя. Он стал своим собственным Гомером.
Здесь напрашивается аллюзия с Джоном Р.Р. Толкином, который тоже, сидя в окопах Первой мировой, создавал мифы, чтобы выжить в аду. Толкин придумал Средиземье, Юнг пристроил его внутри себя. Разница лишь в том, что Толкин публиковал книги, а Юнг публиковал себя в камне. Башня - это «Сильмариллион», вырубленный в граните.
Глава IV. Синхронистичность: Как камень разговаривает с душой
Одна из самых издевательских, с точки зрения позитивной науки, теорий Юнга - синхронистичность. Смысловая связь событий, не имеющих причинно-следственной связи. Скорпион и скарабей. Когда Юнг рассказывал пациентке сон про золотого скарабея, в стекло ударился реальный жук, похожий на него.
Позитивисты ржут. Но если присмотреться к Башне, мы поймем, что она сама есть инструмент синхронистичности. Юнг не просто строил её, он вел с ней диалог. Он добавлял этажи, пристройки, башенки не по плану, а по наитию. Он писал на камнях латинские изречения и герметические символы.
Современная физика, в частности квантовая механика, давно уже сняла наивный вопрос о том, существует ли мир независимо от наблюдателя. Юнг, будучи психологом, просто применил этот принцип к душе. Башня была не декорацией, а соучастником. Впуская камень в свою жизнь, он позволял материи говорить. Камень, пролежавший в земле миллионы лет, хранил память о холоде и жаре, о тектонических сдвигах. Соприкасаясь с ним руками, Юнг впускал в себя это геологическое время, раздвигая границы своего сознания до масштабов, где психоз - лишь рябь на поверхности океана вечности.
Глава V. Личная религия как единственный выход
Кьеркегор говорил о «рыцаре веры», который способен совершить «телеологическое устранение этического». То есть, ради абсурдной веры в Бога, он готов нарушить всеобщий закон. Авраам готов зарезать Исаака.
Юнг совершил нечто подобное. Он устранил научное. Он, доктор медицины, президент психоаналитических обществ, стал строить башню и играть в камни. Для коллег-позитивистов это был позор. Для семьи - чудачество. Для самого Юнга - вопрос жизни и смерти.
Башня - это и есть ответ на молитву, которой не было. Юнг не верил в Бога в традиционном смысле, он знал, что Бог - это психический факт. И если Бог - факт, то ему нужен храм. Башня стала храмом без Бога. Или храмом, где Бог - это сам человек, вступивший в диалог с бездной.
В этом кроется чудовищная истина биографии гения: он не просто талантлив или работоспособен. Он тот, кто создал себе личную религию, чтобы выжить. Социальные институты, церкви, партии, школы - всё это для средних. Для тех, у кого нет сил видеть. Гений видит слишком много. И чтобы не ослепнуть, он вынужден заслониться от света собственной рукой, высеченной из камня.
Вместо эпилога: Открытая рана
Сегодня мы можем поехать в Боллинген. Посмотреть на Башню. Потрогать холодные стены. Мы увидим утварь, старые книги, очаг. Но главного мы не увидим. Мы не увидим того чудовищного напряжения воли, которое требовалось, чтобы каждый вечер, зажигая свечу, не сорваться в крик, не побежать прочь от голосов, а остаться и слушать, записывать, вырезать.
Юнг умер своей смертью в постели, окруженный семьей. Формальная победа. Но остался ли он человеком, или стал чем-то иным - каменным изваянием, в котором еще теплится жизнь, реликтом будущего, пришедшим из прошлого?
Мы строим свои цифровые башни. Мы заливаем бетон приложений и асфальт социальных сетей. Мы думаем, что это защитит нас. Но наши башни не имеют камня. Они не имеют веса. И когда придет волна - а она придет, она всегда приходит, - нас просто смоет, потому что мы забыли, как делать единственное, что спасает: касаться руками вещества, в котором спит земля, и спрашивать у него, кто мы есть на самом деле.
Башня Юнга стоит. Она пуста. Но когда ветер дует с озера, кажется, что камни все еще шепчут. И вопрос, который она оставляет нам, прост и ужасен: если ты перестанешь бежать, перестанешь развлекаться, перестанешь верить в чушь про прогресс и останешься один на один с тишиной - кто придет к тебе из темноты, чтобы сесть у твоего очага?