Ключи звякнули и пропали в кармане его джинсов. Дима стоял в дверях, загораживая проход, и смотрел на меня так, будто я собралась не к Наташке на ночь, а навсегда уехать в кругосветку.
– Ты слышала? Я запрещаю.
Я слышала. И даже не удивилась. Сумка с ночными вещами вдруг показалась тяжелой, я поставила ее на пол и посмотрела на его руку, в которой только что были мои ключи.
– Отдай.
– Нет. Иди собирай вещи. Все вещи, – сказал он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. – Если так хочешь к подруге – вали. Но обратно уже не вернешься. Квартира моя, мамина.
Вот оно. Главный аргумент, который он приберегал на крайний случай. Квартира, доставшаяся от свекрови, которая с самого первого дня давала мне понять: ты тут временно, погостить приехала.
Я посмотрела на него и вдруг поняла – спорить бесполезно. И даже не потому, что он сильнее. А потому что устала. Устала доказывать, что имею право на свое мнение, на свою подругу, на свои пять минут тишины.
– Хорошо, – сказала я тихо. – Я позвоню Наташке, чтобы встретила меня у подъезда. Без ключей-то.
И вышла в коридор, чувствуя спиной его взгляд. Он, кажется, не ожидал, что я так легко сдамся. Дверь захлопнулась, и я осталась одна на лестничной клетке с дурацкой сумкой наперевес.
Мы познакомились пять лет назад. Я приехала в город поступать в институт, жила в общаге, работала по ночам на телефоне в таксопарке. Дима был диспетчером, голос у него был красивый, низкий, успокаивал раздраженных клиентов. А потом мы встретились вживую. Он пришел забирать смену, я пила кофе из пластикового стаканчика и дрожала от холода. Он снял свою куртку и накинул мне на плечи.
Тогда мне казалось – вот оно, счастье. Принц, который согреет. Его мама, Галина Ивановна, поначалу была со мной ласковой. Ах, сиротка, ах, бедненькая, приезжай к нам, будешь как дочка. Я и приехала. Сначала в гости, потом насовсем. Институт пришлось бросить – платить было нечем, а Галина Ивановна сказала, что образование женщине ни к чему, главное – семья и муж.
Год мы жили в гражданском браке, потом расписались тихо, без гостей. Свекровь сказала, что деньги на свадьбу тратить – глупость, лучше новую стиралку купить. Купили. Я стирала, готовила, убирала, слушала лекции по вечерам в интернете – тайком, чтобы не расстраивать мужа. Он считал, что я должна сидеть дома и ждать его с работы.
А на днях приехала Наташка. Мы с ней в детдоме вместе росли, она моя единственная родственная душа. Наташка выбилась в люди, открыла свою маленькую пекарню, выглядела шикарно и с порога заявила:
– Ты чего в этой тюрьме сидишь? Поехали ко мне, поживешь, пока работу найдешь. Или насовсем оставайся.
Я тогда только отмахнулась. А Димка услышал разговор по телефону и устроил скандал на ночь глядя. Кричал, что я неблагодарная, что он меня из грязи вытащил, что Наташка – вертихвостка, которая меня погубит.
Утром я позвонила Наташке и сказала, что приеду хотя бы на денек, отдохнуть. Мне казалось, что так бывает – предупредить мужа, что я хочу провести выходные с подругой. Мы не виделись пять лет.
Дима пришел с работы злой, увидел сумку и устроил концерт. А закончил фразой про ключи и квартиру.
Наташка встретила меня у подъезда, обняла крепко, даже спрашивать ничего не стала. Просто забрала сумку и повела в свою квартиру – светлую, уютную, пахнущую сдобой. У нее был свой бизнес, свои деньги, своя жизнь. И она не понимала, как я могла столько лет терпеть.
– Дура ты, – сказала она беззлобно, наливая чай. – Ладно, давай план составлять. Работу найдем, с жильем решим. У меня комната свободна.
Я пила чай и чувствовала, как внутри поднимается странное, почти забытое чувство – надежда. Что можно по-другому. Что я не обязана всю жизнь сидеть в чужой квартире и благодарить за каждый кусок.
Дима звонил раз сто. Сначала орал, требовал вернуться. Потом сменил тактику, начал ныть, что у него давление, что он без меня пропадет. Я слушала и молчала. А на третий день пришло сообщение: «Мама сказала, чтобы ты забрала свои тряпки. Мы разводимся».
Я думала, мне будет больно. Но стало только легче. Будто камень с души свалился.
Через неделю я устроилась продавцом в магазин, через месяц меня повысили до администратора. Наташка познакомила меня с парнем, своим бухгалтером, тихим, спокойным, совсем не похожим на Диму. Мы встречались, ходили в кино, и я с удивлением понимала – мне не страшно. Он не запрещает. Он не кричит.
Но однажды вечером, когда я вернулась с работы, у подъезда стоял Дима. Грязный, небритый, с безумными глазами. Он схватил меня за руку, впился пальцами.
– Вернись, – зашипел он. – Ты моя жена. Мама согласилась, что ты можешь жить с нами. Мы даже комнату тебе выделим. Но ты должна готовить и убирать, мама уже старая. Соглашайся, дура, больше тебя никто не возьмет.
Я выдернула руку и посмотрела на него. Вокруг стояли люди, кто-то оборачивался. Но мне было все равно.
– Твоя мама согласилась? – переспросила я. – Какая честь. Передай Галине Ивановне, что я польщена. Но у меня теперь своя комната. И своя жизнь. И в ней нет места для вас.
Он опешил, открыл рот, но я уже заходила в подъезд. Сердце колотилось, но я шла ровно, не оборачиваясь. Наташка ждала наверху, в дверях, сжав кулаки.
– Вызвать полицию?
– Не надо, – ответила я. – Он уйдет.
Он не ушел. Он караулил меня три дня. Ходил за мной до магазина, поджидал у подъезда, названивал с разных номеров. Я молчала. А на четвертый день мне позвонила Галина Ивановна.
– Ты совсем совесть потеряла? – заверещала она в трубку. – Из-за тебя сын с работы уволился, пьет, не ест. Если ты не вернешься, я на тебя в суд подам! Квартиру отсудим, которую ты у нас отняла!
– Какую квартиру, Галина Ивановна? – устало спросила я. – Я в вашей квартире не прописана. И никогда не была.
Она замолчала, а потом бросила трубку.
В тот же вечер я встретилась с парнем, с бухгалтером. Мы сидели в кафе, он взял меня за руку и сказал:
– Выходи за меня. Я квартиру снимаю, но мы накопим на свою. Только давай без свекрови, ладно? Я сирота, как и ты.
Я рассмеялась. Впервые за долгое время – искренне, громко.
Свадьбу мы сыграли через полгода. Небольшую, в кафе, с Наташкой и парой друзей. Дима продолжал писать, Галина Ивановна угрожала, но я научилась блокировать номера. Я работала, строила планы, вставала утром и не боялась.
А потом пришло письмо от нотариуса.
Оказалось, что у моей бабушки, про которую я ничего не знала, была в деревне изба. И эта изба досталась мне по наследству. Я ехала в автобусе, смотрела в окно и думала о странных поворотах судьбы. Бабушка, бросившая мать в детдоме, оставила мне дом. Не квартиру, не деньги – просто старый дом с покосившимся забором.
– Продадим, – решил муж. – И добавим на квартиру.
Но я покачала головой.
– Нет. Я хочу посмотреть.
Мы поехали в деревню вдвоем. Дом оказался крепким, с печкой, с большим огородом, заросшим сорняками. Соседка, тетя Зина, всплеснула руками:
– Ой, внучка приехала! А я уж думала, так и сгниет все. Заходите, я пирожков испекла.
Я стояла посреди двора, вдыхала запах травы и думала о том, что у меня теперь есть свое место. Не «мамина квартира», не «свекровкины хоромы». Мое.
Муж обнял меня сзади.
– Ну что, хозяйка? Будем восстанавливать?
Я кивнула.
Мы прожили в деревне все лето. Я научилась топить печь, полоть грядки, варить варенье. Муж приезжал на выходные, помогал чинить крышу. Денег на квартиру в городе мы так и не накопили – все уходило на стройматериалы. Но я впервые в жизни чувствовала себя дома.
Дима писал реже. А потом пришло последнее сообщение:
«Мама умерла. Я один. Прости меня. Ты была права».
Я стерла сообщение и пошла кормить кур.
Вечером, засыпая под треск сверчков, я вдруг вспомнила тот день у подъезда. Звяканье ключей, его тяжелый взгляд и фразу «Я запрещаю».
– Запрещай, – прошептала я в темноту. – А я пойду.
Муж рядом вздохнул во сне и обнял крепче. За окном шумели яблони, пахло сеном и свободой.