Once more into the fray
Into the last good fight I'll ever know
Live and die on this day
Live and die on this day
— из фильма The Grey
Я думаю, что мою жизнь определили не просто интеллект, не просто сила воли, не просто способности и даже не просто удачные обстоятельства. Всё это, конечно, было важно. Но если говорить совсем честно, глубинный мотор был другой — мера отчаяния. То самое состояние, когда человек вдруг понимает: без движения вперёд всё, конец. Без риска погибнешь. Без рывка не выживешь. Без того, чтобы драться за своё место под солнцем, тебе не оставили вообще никакого шанса. И вот в этот момент включается уже не красивая мотивация из книжек, а настоящая внутренняя мобилизация. Сейчас это можно назвать underdog effect, эффектом человека, который идёт снизу, у которого мало ресурсов, мало права на ошибку и слишком высокая цена бездействия. Но по сути это просто жизнь, прижатая к стенке. Либо ты шевелишься, либо тебя сносит.
У меня это включилось рано. С одной стороны, во мне, наверное, были какие-то данные, данные от Бога: способность собираться, тянуться к знаниям, цепляться за смысл, как-то внутренне держать форму. Но долго всё это лежало во мне как бы в сыром виде, без запуска, без огня, без настоящего удара. И вот этот удар пришёл вместе с окружающей реальностью. Денег нет, еды нет, кругом распад, безнадёга, чёрные девяностые, общее ощущение, что мир тебя не держит и ничего тебе не должен. И в этот момент очень важную роль сыграл дядя Аркадий. Он не был наставником на десять лет, не воспитывал меня по системе, не строил из меня “проект”. Он просто попал в точку. Сказал какие-то простые вещи: не пить, взяться за себя, учиться, стараться, ты сможешь. Сейчас это может показаться банальностью. Но иногда одна беседа, одна встреча, одна фраза попадает в человека так глубоко, что потом работает десятилетиями. Он уже давно умер, а этот заряд во мне остался.
И вот на фоне этой общей безнадёги и этого первого толчка я резко взялся за ум. Как будто внутри щёлкнул какой-то рубильник. Я хорошо сдал экзамены в училище, пошёл туда в момент, когда это направление казалось не самым модным и престижным. Все тогда смотрели в сторону бухгалтерии, экономики, новых “правильных” путей. А я пошёл туда, куда пошёл. И там сработала ещё одна важная вещь, которую позже я уже узнал как big fish in a small pool. В каком-то смысле я действительно оказался большой рыбой в небольшом пруду. Не потому, что был каким-то гением, а потому, что я уже внутренне собрался, а многие вокруг ещё нет. Я к тому моменту уже проснулся, а они ещё жили по инерции. И на первом курсе я закончил почти всё на пятёрки. Кажется, одна четвёрка где-то случайно затесалась. И вот этот первый успех выстрелил меня, как ракета. Потому что одно дело, когда тебе кто-то говорит: ты сможешь. И совсем другое — когда ты сам увидел, что можешь. Когда это уже не слова, а факт. В психологии это назвали бы self-efficacy, чувством собственной действенности. Но по-человечески это значит очень просто: ты один раз доказал себе, что можешь, и после этого уже не можешь смотреть на себя прежними глазами. После этого я закончил училище с красным дипломом. И вот эта вера потом очень долго тащила меня по жизни.
Но здесь же началась и вторая часть всей истории, гораздо менее парадная. Потому что отличник — это ещё не мастер. Красный диплом — это ещё не практик. Бумажная сила и реальная живая работа — это не одно и то же. И вот тут меня накрыло то, что потом преследовало меня почти всю жизнь: синдром самозванца. Я был сильный в логике, в учёбе, в бумагах, в собранности, но практическая база у меня была слабая. И первая же работа штурманом ударила по мне очень жёстко. Меня фактически вышвырнули с судна. Капитан был мной недоволен и сказал фразу, которую я помню до сих пор: тебе надо идти бухгалтером или экономистом, ты вон с бумажками хорошо, а на флоте тебе делать нечего. Сейчас это даже смешно вспоминать. После тридцати с лишним лет на флоте, после более чем десяти лет капитаном, после выхода на должность капитана порта это звучит почти как дурная шутка. Но тогда это был не смех. Тогда это был удар. И такие удары некоторых людей ломают, а некоторых заряжают. Меня это зарядило на годы. Во мне включилось не просто желание “отомстить” или что-то доказать конкретному человеку. Нет. Во мне включился более глубокий внутренний контракт: дойти. Дотянуть. Преодолеть. Не сдаться. Не согласиться с чужим окончательным приговором о себе.
И вот с этого момента меня по жизни тащила очень странная смесь — тревога, воля, амбиция, внутреннее недоверие к себе и одновременно упрямая вера, что всё-таки смогу. Я был одновременно и параноик, и волк. Это не самая комфортная комбинация для жизни, но очень сильная для выживания и роста. В умеренной форме синдром самозванца вообще иногда оказывается не слабостью, а странным двигателем. Такой человек не расслабляется, не застывает в самодовольстве, не надеется, что его просто понесёт по течению. Он всё время перепроверяет себя, всё время готовится, всё время внутренне собран. И у меня это работало именно так. На контейнеровозе — новая обстановка, снова тяжело, снова надо расти. На сейсмике — тоже продвижение, но не красивое и плавное, а через долгую наработку практики, навыков, связей, общения с людьми, понимания обстановки, понимания предела, понимания риска. Всё это строилось не как путь человека, которого жизнь аккуратно ведёт за руку, а как путь человека, который раз за разом должен заново заслуживать право стоять на ногах.
И, наверное, это один из главных мотивов всей моей жизни: я никогда не жил с ощущением гарантии. Никогда. У меня не было внутреннего чувства, что система меня держит, что мне что-то обеспечено, что если я оступлюсь, меня аккуратно подхватят. У каких-нибудь норвегов, условно говоря, серебряная ложка — в том смысле, что за ними стоит порядок, гражданство, институты, среда, социальный фундамент. А у меня всё время было ощущение, что я в авантюрной ситуации. Что в любой момент меня могут вышвырнуть. Что я чужой, экспат, человек без настоящей системной опоры. И ведь меня действительно вышвыривали. Теряешь одно место — ищешь другое. Не получилось там — идёшь в более тяжёлый сегмент. Потерял одну траекторию — начинаешь заново с худшей позиции. Потерял норвежцев — пошёл на Каспий, на более сложные, маленькие суда, по сути с понижением, с нового старта. И вот здесь, как мне кажется, проявилось одно из моих самых важных качеств: способность к перезапуску с потерянных позиций. Не просто выдержать удар, а после удара снова завести двигатель. Снова встать. Снова пойти. Вот это, наверное, действительно моё.
Если смотреть на всё это сухим языком, тут пересеклось сразу несколько вещей. Эффект андердога — энергия человека, которому слишком хорошо известно, что у него нет запаса прочности. Эффект big fish in a small pool — ранняя среда, где можно быстро почувствовать свою силу и поверить в себя. Эффект первой серьёзной победы — когда один реальный результат перестраивает всю внутреннюю оптику. Давление нестабильности — когда человек не расслабляется, потому что знает цену падения. И ещё одна вещь, которую никакой сухой язык до конца не описывает: Божье водительство.
Потому что я не могу смотреть на свою жизнь просто как на сумму факторов. Да, обычный светский язык говорит: повезло. Где-то подвернулся шанс, где-то открылся рынок, где-то сложилась конъюнктура, где-то появился нужный человек, где-то дверь вдруг не закрылась, а открылась. Это всё правда. Экономика влияет. Рынок влияет. Удача влияет. Но для верующего человека слово “везение” всегда слишком плоское. Я не говорю, что всё было гладко. Наоборот. Очень многое было жёстко, больно, нервно, на грани. Но именно через это всё и происходило формирование. Не через комфорт, а через сжатие. Не через готовую дорожку, а через узкий проход. Не через мягкое сопровождение, а через удары, после которых ты или рассыпаешься, или собираешься заново, но уже глубже и серьёзнее. Поэтому для меня это не просто цепочка случайностей. Для меня это Божье водительство. Не как красивая формула, а как способ видеть реальную жизнь, в которой Господь ведёт не через сахар, а через труд, опасность, унижение, напряжение и необходимость взрослеть.
И, наверное, самый интересный парадокс всей этой истории в том, что я очень долго жил с ощущением себя как андердога. И в каком-то смысле это ощущение до сих пор до конца меня не отпустило. Я всё время чувствовал, что надо собраться, надо напрячься, надо не расслабляться, надо быть готовым к потере, к борьбе, к новому старту с нуля. Но если посмотреть на факты трезво, без внутренних теней, получается любопытная вещь. Человека, которого когда-то отправляли в бухгалтеры, потому что “на флоте ему делать нечего”, жизнь провела через тридцать с лишним лет флота, через капитанство, через тяжёлые смены контекстов, через постоянные перезапуски, и вывела в итоге на капитана порта. И при этом он не окаменел, не превратился в ленивого победителя, не заснул на своих старых регалиях, а продолжил учиться, продолжил переосмыслять себя, продолжил идти туда, где снова надо собираться и расти.
Значит, underdog для меня был не окончательной идентичностью. Он был мотором. Не диагнозом, а двигателем. Не приговором, а формой внутренней сборки. И, может быть, суть всей моей жизни именно в этом. Я никогда не был человеком гарантированного пути. Я был человеком запуска. Человеком перезапуска. Человеком, которого жёсткие обстоятельства не убили, а разбудили. И если в этом есть какая-то главная правда обо мне, то, наверное, она именно такая: когда у меня выбивали почву из-под ног, я не становился спокойнее — я становился собраннее. И, возможно, именно через это Господь и вёл меня всю жизнь.