Роман в двух книгах
---
Книга первая
Корни
---
Часть первая
Отчина
Глава первая
Утро
Петр Савельич проснулся затемно, как всегда.
Не будильник — его отродясь в избе не было, — а нутром, привычкой, что ли. Скотина не простит, если хозяин проспит. Корова замычит, лошадь забеспокоится, куры с насеста попадают. А хозяин должен встречать утро первым.
Он сел на кровати, почесал бороду, зевнул, перекрестился на красный угол, где в темноте угадывались иконы. Лампадка теплилась красноватым огоньком — жена, Аграфена, зажигала с вечера, чтоб до утра горела. Без лампадки нельзя — дом пустой, неосвященный.
В избе было тепло. Печь, русская, огромная, занимавшая пол-избы, еще хранила ночное тепло. На печи, на полатях, в зыбках — везде спали дети. Своих четверо, да соседских двое — пришли вчера с вечера, заигрались, остались ночевать. Ничего, места хватит. В тесноте, да не в обиде.
Петр Савельич натянул портки, сунул ноги в валенки, накинул зипун и вышел в сени. Сени холодные, пахнут сеном, дегтем и еще чем-то хозяйственным, крепким. За сенями — хлев. Там своя жизнь.
Он отодвинул засов, вошел. В хлеву было темно, но привычный глаз различал все. Вот корова Зорька — стоит, вздыхает, ждет. Вот лошадь Сивко — повел ухом, узнал. Вот овцы сбились в кучу, овцы всегда кучкой, им так теплее. Куры на насесте — спят, только изредка кто-то квохнет во сне.
— Ну, здравствуйте, — сказал Петр Савельич. — С добрым утром.
Он подошел к корове, погладил по теплому боку. Зорька повернула голову, лизнула его руку шершавым языком.
— Соскучилась, — усмехнулся он. — Сейчас, сейчас.
Он взял подойник, присел на низенькую скамеечку. Теплое молоко заструилось в ведро, запахло парным, свежим, таким родным, что у Петра Савельича защипало в носу. Сколько он уже доит? С детства. Отец учил, дед учил. И сам научит. Жизнь.
Зорька мычала тихо, довольно. Хвостом отмахивалась от мух — рано еще для мух, но первые уже появились. Лето будет.
Когда подойник наполнился, Петр Савельич поставил его в угол, прикрыл чистой тряпицей. Потом задал корове сена, насыпал овса лошади, бросил сена овцам. Курам — горсть зерна, воды налил. Руки делали привычное дело, а голова уже думала о дне. Надо дров наколоть, воды принести, сбрую проверить — скоро пахать, а хомут, кажись, протерся. И крыльцо подправить — доска отошла, того гляди кто ногу сломит. Дел — не переделать.
Он вышел из хлева, умылся из бочки, что стояла под навесом. Вода холодная, ледяная, но бодрит. Вытерся рушником, что висел на гвозде, и пошел в избу.
В избе уже зажгли лампу. Аграфена хлопотала у печи — ставила чугунки, мешала ухватом, лицо красное от жара, платок сбился набок. Но улыбается.
— Встал, хозяин?
— Встал. Скотину обиходил.
— Садись за стол. Сейчас картошка поспеет.
Дети уже проснулись. Старший, Мишка, четырнадцати лет, сидел на лавке, натягивал сапоги. Младшие возились на полатях, пихали друг друга, хихикали. Глашка, семи лет, помогала матери — доставала ложки, раскладывала по местам.
— Мишка, — сказал Петр Савельич, — после завтрака сходи с отцом дрова поколоть. Потом за водой сбегаешь.
— Ладно, тять, — кивнул Мишка.
Он был уже почти мужик. Росту высокого, плечистый, в отца. И работящий — не надо понукать. Петр Савельич на него надеялся.
Сели за стол. Картошка в мундире, хлеб ржаной, лук зеленый с огорода, молоко в крынке. Просто, сытно, по-крестьянски.
— Господи, благослови трапезу, — перекрестился Петр Савельич.
Все перекрестились, застучали ложками. Ели молча — не принято за едой разговоры разговаривать. Только прихлебывали да ложками стучали.
Аграфена смотрела на детей и улыбалась. Все сыты, все здоровы — чего еще бабе надо? Работы много, но это работа радостная, для своих.
После завтрака Петр Савельич вышел во двор. Мишка тащил дрова, складывал в поленницу. Петр Савельич взял топор — старый, дедовский, с отбитым обухом, но наточенный так, что бритва, — и пошел к чурбакам.
— Ты, Мишка, клади ровнее, — сказал он, — чтоб не развалилось.
— Ладно, тять.
Они работали молча. Только топор звенел да дрова с треском раскалывались. Петр Савельич любил эту работу. Простая, понятная, видишь результат — вот чурбак, вот полено, вот поленница растет.
Солнце поднималось выше, золотило крыши, заливало светом огород, где Аграфена уже копала грядки. Глашка помогала ей — таскала в ведерке воду, поливала.
— Хорошо, — сказал Петр Савельич сам себе. — Живем.
---
Глава вторая
Хозяйство
Хозяйство у Петра Савельича было крепкое. Небогатое, но свое. Изба пятистенка, крытая тесом, с резными наличниками — отец ставил, еще при крепостном праве. Хлев, сарай, банька черная, овин, гумно. Земли — двенадцать десятин. Своих шесть, остальные в аренде у помещика, что в соседнем имении живет.
Земля — это главное. Петр Савельич землю любил, как живую. Он ее знал — где что родит, где посуше, где помокрее, где чернозем, а где суглинок. Он ее чуял — когда пахать, когда боронить, когда сеять. И земля ему платила. Не роскошью, а хлебом насущным. Тем, что семья сыта.
В этом году озимые взошли хорошо. Петр Савельич ходил в поле, смотрел, радовался. Рожь стояла стеной, зеленая, сочная. К осени будет урожай.
Яровые тоже посеяли вовремя. Овес, ячмень, гречиха. Лен — для одежи, для масла. Конопля — для веревок, для мешков, для масла тоже.
Огород — отдельная песня. Картошка, капуста, свекла, морковь, лук, чеснок, репа, редька, огурцы, тыква. Все свое, все с любовью выращенное. Аграфена в огороде как царица. Она знала, когда сажать, когда полоть, когда поливать. И детей приучала.
— Глашка, не топчи грядки! — кричала она. — Вон, лучок прополешь.
Глашка полола, старалась. Ей нравилось возиться в земле, копаться, сажать. Маленькая, а уже хозяйка.
Вечером, когда спала жара, Петр Савельич пошел проведать пчел. Пасека у него была небольшая — десяток колод, но пчелы хорошие, работящие. Мед свой, воск свой. Для себя хватало и на продажу оставалось.
Пчелы гудели, летали, трудились. Петр Савельич подошел к колоде, прислушался. Гул ровный, спокойный — значит, все хорошо, матка есть, расплод есть.
— Трудитесь, родимые, — сказал он. — Медок копите.
Пчелы его знали, не жалили. Он с ними ласково, они к нему с доверием.
Возвращался он уже в сумерках. Над деревней плыл дымок — топили печи, готовили ужин. Пахло хлебом, навозом, травой. Собаки брехали, коровы мычали — с пастбища гнали. День кончался.
В избе уже горел свет. Аграфена стряпала, дети помогали. Мишка таскал воду, Глашка месила тесто, малые возились под ногами.
— Садись, хозяин, — сказала Аграфена. — Сейчас ужинать будем.
Ужинали щами с мясом, кашей гречневой с маслом, хлебом свежим. Запивали квасом — холодным, ядреным.
— Хорошо живете, Савельич, — сказал сосед, зашедший на огонек. — Завидно.
— Не завидуй, — ответил Петр Савельич. — Работаем много.
— Работаем, — вздохнул сосед. — Только работа работой, а жизнь жизнью.
Они сидели, курили, разговаривали о хозяйстве, о погоде, о видах на урожай. Обычные мужицкие разговоры. А за окном темнело, звезды загорались, и жизнь текла своим чередом.
---
Глава третья
Семья
Семья у Петра Савельича была большая. Сам он, жена Аграфена, четверо своих да двое приемных — сирот, взятых на воспитание после того, как их родители в холеру померли. Аграфена была баба добрая, жалостливая. Увидела ребятишек, плачущих у пустой избы, и сказала мужу:
— Петр, возьмем? Помирают ведь.
Петр Савельич подумал и согласился. Трудно, конечно, еще два рта. Но Бог дал детей, Бог и пропитание даст. Так и жили.
Старший, Михаил, от первой жены. Первая, Марья, померла родами, Мишку оставила. Аграфена его приняла как родного, вырастила, выходила. Мишка ее матерью звал и любил, как родную.
Потом пошли общие: Анна, десяти лет — в отца характером, спокойная, работящая; Глафира, семи лет — бойкая, шустрая, вся в мать; Иван, четырех лет — тихий, задумчивый, любил с лошадьми возиться; и Николай, двух лет — еще несмышленыш, на руках носили.
Приемные: Степан, двенадцати лет — сирота из соседней деревни, родители в тифу померли. Парень толковый, работящий, только диковатый немного, молчаливый. И Марфа, восьми лет — сестра Степана, девчонка ласковая, добрая, с Аграфеной не расставалась, помогала по дому.
Вот такая семья. Восемь душ, не считая себя. Тесно, но дружно.
— Мам, а почему у Степана глаз дергается? — спросила как-то Глашка.
— Степан много видел плохого, — ответила Аграфена. — Ты его не дразни, ты его жалей. Он сирота.
Глашка кивала и больше не спрашивала.
Жили по заветам: старшие младших берегут, младшие старших слушаются, все вместе друг за друга горой. Петр Савельич строгий был, но справедливый. За дело наказывал, а зря никогда.
— Детей баловать нельзя, — говорил он. — Избалованный ребенок — горе на всю жизнь. А работой да лаской — человека сделаешь.
И делал. Сам показывал пример — с утра до ночи в работе. И дети тянулись.
---
Глава четвертая
Годовой круг
Жизнь в деревне текла по кругу. Не по дням, не по неделям — по сезонам. Весна, лето, осень, зима. И у каждого времени — своя работа, свои заботы, свои радости.
Весна — самая горячая пора. Как сойдет снег, как подсохнет земля — выходи в поле. Пахать, боронить, сеять. Лошади в мыле, мужики в мыле, бабы тоже в поле — кто боронит, кто сеет. С утра до ночи, без выходных. А ночью — скотину обиходить, поесть, упасть и заснуть.
Петр Савельич пахал сам. Любил это дело. Идет за плугом, земля мягкая, жирная, пласт ложится ровно. Потом боронит — чтоб земля дышала. Потом сеет — рожь, овес, ячмень. Сеет из лукошка, на груди висит, рукой разбрасывает зерно — ровно, щедро, чтоб ни одно зернышко мимо не упало.
Аграфена в огороде копает, сажает. Картошку — рядками, лук — грядочками, морковку — бороздками. Глашка помогает — семена раскладывает, засыпает.
— Мам, а вырастет?
— Вырастет, дочка. Бог даст, вырастет.
Лето — страда. Сенокос, прополка, уход за посевами. Мужики косят траву, сушат, в стога мечут. Сено — это корм скотине на зиму. Не накосишь — не перезимуешь. Бабы и дети гребут сено, ворошат, чтоб сохло.
Жарко, пот заливает глаза, руки в мозолях, спина ноет. А надо. Потому что скотина — это жизнь.
В августе — жатва. Рожь серпами жали, в снопы вязали, в суслоны ставили. Потом молотили — цепами, на току. Зерно сушили, веяли, в мешки ссыпали. Хлеб — всему голова.
Осень — уборка. Картошку копают, свеклу, морковку, капусту рубят. Овощи в погреб, на зиму. Капусту квасят, огурцы солят, грибы сушат. Заготовки — на всю долгую зиму.
Потом — свадьбы. Осенью, когда работа сделана, урожай собран, можно и погулять. Молодежь гуляет, старики присматривают. Петр Савельич с Аграфеной тоже в молодости осенью поженились. Хорошее время.
Зима — отдых? Нет, не отдых. Скотину корми, чисти, пои. Дрова коли, печь топи. За скотиной и зимой уход нужен. А еще — ремесло. Мужики лапти плетут, корзины вяжут, сбрую чинят, инструмент правят. Бабы прядут, ткут, шьют, вышивают.
По вечерам — посиделки. Собираются у кого-то в избе, девки с парнями, старики с бабами. Поют песни, рассказывают сказки, судачат. Молодежь присматривается — кто кому пара.
Так и жили. Круг за кругом, год за годом. Рождались, женились, рожали, умирали. Земля кормила, земля принимала. Своя земля.
---
Глава пятая
Испытания
Не всегда было гладко. Были и неурожаи, и падеж скота, и болезни.
В позапрошлом году лето было засушливое. Дождей почти не было, хлеба погорели. Собрали еле-еле — только на семена и осталось. Зиму ели лебеду, добавляли в хлеб мякину, кору. Картошка спасала — уродилась хорошо, слава Богу.
Аграфена тогда похудела, почернела. Детей жалела, им лучший кусок отдавала, сама кипятком с солью обходилась.
— Мам, а ты чего не ешь? — спрашивала Глашка.
— Я сыта, дочка. Ешь давай.
А сама отворачивалась, чтоб дети не видели слез.
В том же году корова заболела. Зорька, кормилица. Петр Савельич места себе не находил. Лечил, чем мог — травы заваривал, знахарку звал. Зорька выжила. Стояла потом в хлеву, худая, глаза печальные, но живая.
— Ничего, — говорил Петр Савельич, гладя ее. — Поправишься. Я тебя выхожу.
И выходил.
А в этом году — пожар. У соседей, через два дома. Загорелось от печки, искра попала. Ветер был сильный, огонь пошел гулять. Вся деревня сбежалась, тушили чем могли — водой, песком, баграми. Соседскую избу отстояли, но баня сгорела и сарай.
Петр Савельич с мужиками помогали разбирать завалы, заново строить. Сосед, Федор, плакал от благодарности.
— Век не забуду, Петр Савельич. Век.
— Брось, — отвечал тот. — Мы ж свои. Свои должны помогать.
Свои — это главное слово. Свои — это те, с кем вместе живешь, работаешь, делишь и радость, и горе. Свои — это деревня.
---
Глава шестая
Радости
Но были и радости. Много радостей.
Урожай — первая радость. Когда осенью засыпают зерно в закрома, когда картошка в погребе, когда капуста квашеная в бочках — тогда и зима не страшна. Тогда можно жить спокойно.
Свадьба — вторая радость. Когда Мишка, старший, женился на Марфе, всей деревней гуляли. Три дня гуляли, пели, плясали, ели-пили. Мишка с Марфой красные, счастливые, молодые. Петр Савельич с Аграфеной сидели на почетном месте, принимали поздравления.
— Хорошую невестку взял, Савельич, — говорили соседи. — Работящая, добрая.
— Знаю, — отвечал он. — Мы ее с малолетства растили.
Аграфена плакала от счастья. Степан, брат Марфы, тоже прослезился — сестру замуж отдавал.
Рождение внуков — третья радость. Когда Марфа родила первого, мальчика, назвали Петром — в честь деда. Петр Савельич ходил именинником, всем хвастался:
— Внук! Мой внук! Продолжатель рода!
Носил на руках, качал, пел ему песни старинные, какие сам от деда слышал.
А внучка, что через год родилась, — Анной назвали, в честь бабки Аграфены. Тоже радость.
— Теперь есть для кого жить, — говорил Петр Савельич. — Теперь мы не зря на свете.
---
Глава седьмая
Вечер
Вечер. Петр Савельич сидел на крыльце, смотрел на закат. Солнце садилось за лесом, красное, большое, будто огненный шар. Небо горело, переливалось красками — от алого до лилового. Тишина стояла над деревней, только где-то далеко лаяли собаки да мычали коровы.
— Деда, — подошел к нему внук, Петька, пяти лет. — Деда, расскажи сказку.
— Сказку? — улыбнулся Петр Савельич. — Ну, садись.
Он посадил внука на колени, обнял.
— Жил-был старик со старухой, — начал он. — И было у них три сына...
Рассказывал, а сам думал о своем. О том, как жизнь прошла. О детях, о внуках, о земле. О том, что все правильно сделал. Что не зря жил.
Петька слушал, затаив дыхание. Глаза у него горели, как у волчонка. Он любил дедовы сказки. Про Ивана-дурака, про Кощея Бессмертного, про Бабу-ягу.
— ...и стали они жить-поживать да добра наживать. А Кощей-то сгинул, и свет белый освободился.
— А мы? — спросил Петька. — Мы тоже освободились?
— И мы, внучек. Мы все освободились. От крепостной неволи освободились, от голода освободились, от смерти освободились. Живем.
— А долго жить будем?
— Долго, — ответил Петр Савельич. — Пока земля наша кормит, до тех и жить будем.
Зашло солнце. Наступила ночь. Зажглись звезды — крупные, яркие, как глаза у детей. Петр Савельич понес внука в избу, уложил в постель, перекрестил.
— Спи, внучек. Завтра новый день.
— А что завтра будет? — спросил Петька сонным голосом.
— Завтра, — сказал Петр Савельич, — завтра снова солнце взойдет. И будем работать. А вечером — опять сказки.
Он вышел на крыльцо, постоял, глядя на звезды. Потом перекрестился на восток и пошел в избу. Спать. Завтра рано вставать.
Жизнь продолжалась.
---
Конец первой части