После примирения и той ночной музыки в пустом зале отношения Анны и Дмитрия вышли на новый уровень. Они не говорили о чувствах прямо — не время было, не место. Но в каждом взгляде, в каждом случайном прикосновении, когда он помогал ей поправить смычок, в каждой совместной ноте, звучавшей теперь как одно целое, читалось больше, чем в любых словах. Их дуэт перестал быть просто академическим заданием. Он стал их тайным языком любви.
И всё же, когда Дмитрий однажды после репетиции, запинаясь, произнёс: «Мои родители пригласили тебя на ужин. В субботу. Если хочешь, конечно. Можешь отказаться», Анна почувствовала, как сердце ухнуло в пятки.
— Твои родители? — переспросила она, надеясь, что ослышалась.
— Да. Мать настояла, — он скривился, будто съел лимон. — Узнала, что мы много времени проводим вместе. Хочет посмотреть на тебя. Отец… отец будет просто молчать. Это его способ участвовать.
Анна сглотнула комок в горле. Она помнила холодный, оценивающий взгляд маэстро Петрова на прослушивании. Помнила его ледяной тон во время того разговора с сыном, случайно подслушанного в коридоре. А мать, Ирина Волконская, за кулисами после концерта — эта ослепительная, безупречная женщина, которая управляла толпой, как дирижёр оркестром, внушала ей не меньший трепет.
— Я… я не знаю, — честно призналась Анна. — Я не очень умею с такими людьми.
— Я знаю, — мягко сказал Дмитрий. — И я не хочу тебя пугать. Но… если ты пойдёшь, мне будет легче. Просто знать, что ты рядом в этом… доме.
Он сказал «в этом доме» с такой интонацией, будто речь шла о вражеской территории, куда ему приходится возвращаться каждый день. И Анна поняла: отказом она его предаст. Она должна увидеть своими глазами, откуда он родом, чтобы понять его до конца.
В субботу вечером, надев своё лучшее платье (то самое, чёрное, но теперь с Катиным серебристым шарфиком), Анна стояла перед массивной дверью сталинской высотки на Котельнической набережной. Это был не просто дом — это была легенда. Символ власти, роскоши и недосягаемости. Дмитрий встретил её внизу, и его лицо, обычно невозмутимое, было напряжено до предела.
— Спасибо, что пришла, — тихо сказал он, взяв её под руку. — Держись рядом. Если что, уйдём под любым предлогом. Голова заболела, например.
Квартира Волконских оказалась огромной, с высокими лепными потолками, старинной мебелью, роялем в углу гостиной и окнами, из которых открывался захватывающий дух вид на вечернюю Москву. Всё здесь было прекрасно, дорого и… безжизненно. Как в музее, где экспонаты расставлены для обозрения, но в них нет тепла.
Их встретила Ирина Волконская. Она была в элегантном домашнем платье из тёмно-синего шёлка, с безупречной причёской и улыбкой, от которой веяло холодом Антарктиды.
— Анна, дорогая, как я рада, — проворковала она, целуя воздух возле её щеки. — Дмитрий так много о вас рассказывал. Проходите, чувствуйте себя как дома.
«Как дома» в этом музейном пространстве было невозможно по определению. Анна вежливо улыбнулась и прошла в гостиную, где в кресле у камина (настоящего, с живым огнём) сидел маэстро Петров. Он поднялся при её появлении, кивнул сухо и церемонно.
— Анна. Рад видеть вас вне экзаменационной обстановки.
— Здравствуйте, маэстро, — почтительно ответила она.
Ужин был формальным, изысканным и мучительным. Подавали какую-то сложную рыбу под белым соусом, которую Анна боялась есть вилкой и ножом одновременно, опасаясь опозориться. Разговор за столом напоминал светскую беседу, где каждое слово взвешено.
— Анна, ваши родители, как я понимаю, не музыканты? — спросила Ирина, изящно отрезая кусочек рыбы.
— Да, папа инженер, мама библиотекарь, — ответила Анна, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Как это трогательно, — улыбнулась Ирина. — И они, должно быть, очень гордятся вами. Провинциалке так трудно пробиться в столице. Нужны особые качества. Или особые покровители.
Последняя фраза была произнесена с такой невинной интонацией, что Анна не сразу поняла намёк. Но Дмитрий напрягся рядом.
— Мама, Анна поступила сама, — твёрдо сказал он. — Ты это знаешь.
— Конечно, дорогой, — отозвалась Ирина, ничуть не смутившись. — Я просто восхищаюсь её целеустремлённостью. Не всем дано.
Маэстро Петров за всё время ужина произнёс не больше пяти фраз. Он смотрел куда-то в пространство, иногда поглядывая на сына с тем же оценивающим взглядом, что и на прослушивании. Казалось, он присутствует здесь лишь физически, а мыслями где-то далеко — в нотах, в залах, в конкурсах. Один раз он, правда, спросил Анну о её педагоге, но, услышав незнакомую фамилию, тут же потерял интерес.
Самым страшным было не открытое давление, а эта атмосфера всеобщей отстранённости. Здесь никто не говорил о чувствах. Никто не спрашивал, как прошёл день. Никто не улыбался просто так. Каждый был занят своей ролью: мать — ролью светской хозяйки, отец — ролью гения, погружённого в своё величие. И в центре этого холода — Дмитрий. Он сидел рядом с Аней, но она чувствовала, как напряжены его плечи, как он внутренне сжат, готовый к защите.
После ужина, когда Ирина ненадолго вышла отдать распоряжения прислуге, а маэстро Петров удалился в кабинет под предлогом срочной работы, Дмитрий провёл Анну в свою комнату — единственное место в этой квартире, которое принадлежало ему. Это была небольшая, но уютная комната, заставленная книгами, нотами, с фотографиями на стене. И среди них Анна заметила одну — маленький, выцветший снимок, где совсем маленький Дмитрий сидел за роялем, а рядом стояла молодая женщина с грустными глазами, не похожая на Ирину.
— Это бабушка, — тихо сказал Дмитрий, перехватив её взгляд. — Мамина мама. Она умерла, когда мне было десять. Она… она была единственной, кто меня обнимал.
У Анны сжалось сердце.
— А родители? — спросила она, уже зная ответ.
— Отец считает, что объятия размягчают пальцы, — горько усмехнулся Дмитрий. — А мать… она боится нарушить причёску. Или, что важнее, тот образ, который она создала.
Они стояли в его комнате, и Анна впервые по-настоящему поняла масштаб его одиночества. Он вырос в этой роскошной, холодной клетке, окружённый не любовью, а ожиданиями и ролями. Его хрупкий внутренний мир, его тайная музыка, его страх перед близостью — всё это было не капризом, а естественной защитой от этого ледяного дома.
— Теперь ты понимаешь, почему я… такой? — тихо спросил он, глядя ей в глаза.
Анна подошла к нему и, не говоря ни слова, обняла. Крепко, по-настоящему. Он сначала замер, не привыкший к этому, а потом его руки сомкнулись вокруг неё, и она почувствовала, как он выдохнул — будто сбросил тяжелейший груз, который носил годами.
В этом объятии, в его комнате, где пахло старыми книгами и его одеколоном, среди холодного великолепия квартиры Волконских, родилось нечто новое. Анна не просто любила его. Она приняла его целиком — с его ранами, страхами и этой неспособностью к простому теплу, потому что его никогда ему не давали. И она поклялась себе, что станет для него тем самым теплом. Той самой тихой гаванью, которую он искал.
Уходя из этого дома, она оглянулась на его силуэт в дверях, освещённый жёлтым светом прихожей. Он смотрел на неё, и в его глазах была такая благодарность и такая беззащитность, что у неё защипало в носу. Она вошла в лифт и поехала вниз, унося с собой знание, которое изменило всё. Она поняла его до конца. И это понимание сделало её любовь ещё сильнее.