Ч2
Таня всё реже приглашала подругу в гости. Не потому, что стеснялась скромной обстановки — квартира у них была шикарная, дизайнерский ремонт, который Дмитрий заказывал, даже не спросив её мнения. Просто каждый раз, когда кто-то приходил, Дима надевал маску радушного хозяина, и это было невыносимее, чем его обычное равнодушие.
— Танюш, чайник поставь, — бросал он при Анне, даже не глядя в её сторону. — И пирог, кажется, тот, с вишней, разогрей.
Он делал это мастерски: просил тоном, не терпящим возражений, но при гостье это выглядело как забота. Никто не видел, как потом, когда дверь за Анной закрывалась, он проходил мимо Тани в коридоре и цедил сквозь зубы:
— Тряпку возьми, наследила тут.
Она наклонялась и вытирала пол, хотя никакой грязи не было. Просто ему хотелось, чтобы она наклонилась.
---
Однажды Таня заболела. Сильно. Температура под сорок держалась третьи сутки, ломило кости, даже встать за водой не было сил. Она позвонила Дмитрию на работу — просто чтобы услышать голос, просто чтобы кто-то знал, что ей плохо.
— Дима, я совсем расклеилась, — прошептала она в трубку осипшим голосом. — Может, заедешь в аптеку? У меня жаропонижающее закончилось.
На том конце провода повисла пауза. Потом она услышала, как он кому-то говорит: «Секунду, Владимир Петрович, жена тут по пустякам». И снова в трубку, уже раздражённо:
— Тань, я на совещании. Ты взрослый человек, не можешь сама вызвать врача или заказать доставку? Есть же всякие приложения. Не отвлекай меня по мелочам.
Он отключился. Таня ещё минуту смотрела на потухший экран телефона, а потом заплакала. Не от обиды даже — от унизительной ясности: она для него не просто не важна, она для него — обуза, помеха.
Вечером он вернулся с работы, даже не заглянув в спальню. Просто крикнул из коридора:
— Есть что поесть?
— Дима, я не вставала совсем... — попыталась ответить она.
Он не дослушал. Через минуту хлопнула дверь холодильника, загремела сковородка. Он пожарил себе яичницу, поел и включил телевизор в гостиной. Так и просидел до ночи, пока она пластом лежала за стеной.
Утром ей стало хуже. Скорая, которую вызвала соседка, услышавшая, как Таня стонет, увезла её в больницу с двухсторонней пневмонией. Дима узнал об этом только вечером, когда приехала Анна, чтобы забрать Танины вещи.
— Ты хоть понимаешь, что она могла умереть? — Анна впервые смотрела на него не как на друга семьи, а как на врага.
— Анна, не драматизируй, — поморщился Дима. — С ней всё будет нормально. В больнице подлечат. Я, между прочим, за страховку плачу.
Анна ушла, хлопнув дверью. А Дима сел перед телевизором и, кажется, действительно не понимал, в чём его вина.
---
После больницы Таня вернулась домой тихой, прозрачной, будто тень. Она почти не разговаривала с Димой, старалась занимать как можно меньше места. Но даже это его раздражало.
— Ты чего как мышь? — спросил он как-то, когда она, стараясь не шуметь, собирала посуду со стола. — Ходишь, сопишь, настроение портишь.
— Я тихо, — ответила Таня.
— Вот именно что тихо. От этого тихо ещё тоскливее. Могла бы уже улыбаться, радоваться, что жива осталась. Вон, Анна вон какая всегда весёлая, а ты...
Она промолчала. Поставила тарелку в мойку и вышла из кухни. А он крикнул вдогонку:
— И вообще, может, тебе к психологу сходить? Вечно у тебя всё плохо. Задолбало уже это кислое лицо.
Таня остановилась в коридоре, прижалась лбом к холодной стене и зажмурилась. «Кислое лицо», — повторила она про себя. Он не видел, как она улыбалась ему десять лет назад. Как ждала его с работы с горячим ужином. Как пыталась снова и снова достучаться. А теперь у неё просто не осталось сил улыбаться тому, кто видит в ней только пустое место.
---
Самое страшное случилось не в ссоре, а в обычный воскресный вечер. Они смотрели фильм. Таня положила голову ему на плечо — просто так, по привычке, которая ещё теплилась где-то глубоко. Дима сидел неподвижно, и это уже было счастьем: обычно он стряхивал её руку или отодвигался.
— Дима, — тихо сказала она. — А помнишь, как мы первый раз поцеловались? На набережной, ветер был такой сильный, что у меня волосы всё лицо закрыли, и ты смеялся, раздувал их...
— Тань, — перебил он, не глядя на неё. — Кончай уже. Сколько можно прошлое ворошить. Было и прошло. Живём настоящим.
— А что у нас в настоящем? — спросила она, поднимая голову и заглядывая ему в глаза.
Он наконец посмотрел на неё. Взгляд был пустой, холодный, как у рыбы на прилавке.
— А ты не видишь? Квартира, машина, достаток. Чего тебе ещё?
— Тебя, — прошептала она. — Мне тебя не хватает.
Дима усмехнулся, сбросил её руку со своего плеча и встал с дивана.
— Драму мне тут не устраивай. Начиталась любовных романов. Женщина должна заниматься домом, а не страдать фигнёй. Иди лучше ужин приготовь, я есть хочу.
Он ушёл на кухню, даже не обернувшись. А Таня осталась сидеть в темноте гостиной, глядя на мелькающие на экране титры. В груди было пусто и холодно, как в зимнем поле.
---
Анна, конечно, не знала всей правды. Но однажды, заехав к Тане днём, когда Димы не было дома, она застала подругу за странным занятием: Таня сидела на полу в спальне и перебирала старые фотографии. На коленях у неё лежал потрёпанный альбом, который она прятала от Димы в шкафу. На развороте — они вдвоём, молодые, счастливые, обнявшись на фоне моря.
— Тань, — Анна присела рядом. — Ты чего?
— Вспоминаю, какой он был, — тихо ответила Таня, не поднимая глаз. — Смотрю на эти фото и не понимаю: куда тот Дима делся? И был ли он вообще? Или я всё придумала?
Анна обняла её за плечи. Таня вздрогнула и вдруг разрыдалась — впервые за много лет при ком-то. Плечи тряслись, слёзы капали на старые снимки, расплываясь чернилами.
— Тише, тише, — шептала Анна, гладя её по голове. — Ну что же он с тобой делает, изверг...
— Не надо, — Таня вытерла слёзы ладонью. — Не говори так. Я сама виновата. Терплю.
— В чём виновата? В том, что любишь? Это не вина, это дар. Просто он его не заслуживает.
Таня подняла на неё глаза — красные, опухшие, но в них впервые за долгое время мелькнуло что-то живое. Может, согласие. Может, надежда.
Но вслух она ничего не сказала. Только закрыла альбом и убрала его обратно в шкаф, под стопку старых свитеров, где он и хранился — как свидетельство того, что когда-то у неё всё было хорошо. Очень давно.