Не с запада, люди добрые, беда пришла — изнутри поднялась, из родных корней поползла, как гниль по дереву. Сказывают, что самый крепкий дуб не ветер валит, а червь, что в сердцевине завелся. Так и здесь.
Было селище Кургальское на самой западной околице земли Вожанской. Места привольные, озерные, где Нарва-река к морю бежит, землю вожан от чуди-эстов отделяя. Испокон веку здесь род Агея-старосты корни пустил, вросли в эту землю так глубоко, что, казалось, ничем их не выдернуть.
И не было меж вожанами и эстами вражды лютой. Река Нарва не стеной стояла — ниткой живою была. Мальцами Агей с друзьями вожанами и эстами на реке той рыбу луком били, кто больше да кто ловчее. Вместе росли, вместе мужали. На ярмарки друг к другу езживали — обменивали закваску для хлеба, кожи, мед, воск. А ежели спор выходил — не до крови, решали миром, по-соседски. Потому что и язык их сродни был: эст речет — вожанин понимает, вожанин молвит — эст кивает.
И жену себе Агей не в своем погосте искал, а у соседей. Меэлис, свет-Меэлис, из эстского селища, что за рекой. Красива была, черноброва, песенница. Четырех сыновей ему родила да дочку. Старшие погодки, Вятко да Воислав, в отца пошли — коренастые, серьезные, работящие. Средний, Рутень, — в мать, певун и весельчак. А младшенький, Лекса, — тонкий да быстрый, как угорь, глазами зырк-зырк, всё примечает, всё ему надобно.
Да переменилось всё. Сперва — как гром среди ясного неба: пошли по весям слухи, будто лихие люди объявились. Погосты вожанские жгут, людей режут, скот угоняют. Думали сперва — разбойники, душегубы лесные. А потом разобрались: не сами по себе лихие люди ходят. То эсты приходят, да не местные, а чужие, «онемеченные», с ножами длинными мизерикордами, в кольчугах. А с ними — ливы, латгалы, и всякий сброд, кого немцы на службу наняли.
Зачахли ярмарки. Друзья старые, эсты, при встрече глаза прятать стали. Подати немцы с них драли — три шкуры, и с каждым годом всё злее. Разорили соседа вчистую — и идет он в отряд, на вожан же меч подымать, потому что как то жить надо.
Чуяло сердце Агея: добром не кончится.
В лето 1234-е князь Ярослав Всеволодович собрал силу новгородскую и вожанское ополчение. Пошли на реку Эмайыги, где немцы с чудью засели. Там и сеча была — страшная, лютая. В том бою сложили головы Вятко да Воислав, старшие сыновья Агеевы. За землю свою легли, за веру православную, за князя. Честно полегли, по-христиански.
Два года тишина стояла. Два года Агей на могилки сыновние ходил, шептал что-то, крестился на восток. Думал — перемогли супостата. Думал — минуло.
Не минуло.
В год 1240-й, аккурат как шведов под Ижорой побили, другая беда накатила. Ливонский орден Копорье-погост новгородский взял, и сел там намертво.
И потянулись к ним вожане — не с топорами, с поклоном.
Агея с двумя оставшимися сыновьями, Рутнем и Лексой, как старейшину кургальского, кнехты под конвоем в Копорье доставили. Горсть земли с собой взять повелели, а зачем, мол, позже узнаете. А там уже и другие старосты сидели — бледные, потные, кто губы кусает, кто «Отче наш» шепчет.
Привели их в палаты высокие, где фогт восседал, наместник орденский. Вокруг рыцари в белых плащах с крестами, как сычи, глазами сверлят. Кнехты с алебардами вдоль стен застыли как истуканы, дышат ровно, смотрят исподлобья, не моргают.
Фогт речь держал, толмач переводил. И слова те не медом лились, а железом по сердцу скребли:
— Вы, вожане, доселе схизматики были, цареградской ереси держались. А земля ваша — Девы Марии земля, Терра Мариана. Папа Римский, наместник Бога на земле, нам ее во владение дал. Хотите жить — примите веру истинную, крест латинский целуйте, присягу нам дайте. А не хотите — здесь и останетесь, в земле сырой. Выбирайте, смерды.
И кнехты ножи из ножен вынули — длинные, узкие, для тычка под ребро.
Тишина в палатах настала — такая, что слышно было, как у кого-то зуб на зуб не попадает. Агей глянул на сыновей. Рутень — тот побелел весь, но стоит, губы сжал, Бога не хулит. А Лекса... Глаза у Лексы горели. Не страхом горели — любопытством жадным, словно он не на смерть свою смотрит, а на чудо заморское.
И выбрали старейшины для сыновей своих жизнь. Кто за себя боялся, а кто за кровинушек своих — рассуди, Господи, по правде, нам не дано.
Священник орденский, в черном, сухой, как щепка, кропил их водой, латынь бормотал. Принимали вожане крещение новое, отрекались от «схизмы» греческой. Потом фогту на коленях присягали — оммаж, по-ихнему. Горсть земли своей в ладони рыцарям сыпали: владейте, мол, наша земля — ваша.
А рыцари, как подачку, кинули им ножики походные — символ власти. Мол, правьте своими общинами, дань нам собирайте, десятину в церковь новую платите, и живы будете. А для верности — сыновей старших в заложники, в аманаты, по замкам своим увезли. Кого в Раквере, кого в Ревель.
Лекса за Рутеня вызвался, попросился на службу к рыцарям. При себе его рыцари оставили в услужение — больно уж шустер, все налету схватывает. Языку немецкому быстро обучился, приглянулся. В крепости новой, что немцы в Копорье заложили, при деле оставили. Строить, прислуживать, а коли надо — и проводничать в земли, что Новгороду еще верность хранили.
Один Рутень с отцом в Кургальское селище воротился. Молчит Рутень, слова лишнего не скажет. А сказать-то и нечего. Смотрит на мать, на сестру, а в глазах — будто пепел.
Меэлис, жена Агея, как увидела мужа, так и села на лавку. Ни слезинки. Только спросила:
— А Лекса где?
Агей не ответил. Отошел к окну, смотрит на закат. Солнце над Нарвой садится, красное, как кровь.
— Землю нашу, — говорит глухо. — Своими руками отдал. Им. А они нас за псов считают. Сегодня мы им служим, завтра они дочь нашу в обоз возьмут — и слова не скажи.
— Зачем же согласился? — шепотом спросила Меэлис.
Агей обернулся. Лицо — камень камнем, только глаза выдают, что внутри весь горит.
— А ты бы хотела, чтобы я сыновей оставшихся сегодня под ножами немецкими сложил? Чтобы род наш вовсе пресекся? Чтобы чужие люди в нашу избу пришли да сказали: «Вашего духу здесь больше нет»? Я для них жизнь выбрал. Для тебя. Для дочери. Для Рутня. Для Лексы… хоть и не пойму теперь — где теперь наш Лекса.
За окном ветер завыл, по-осеннему тоскливо. Нарва шумит, камни на порогах перекатывает. Та самая река, что раньше берега связывала, а ныне — разделила навеки.
Рутень подошел к отцу, положил руку на плечо. Молча. Так и стояли они у окна — двое мужиков, в своей избе, на своей земле, а чувствовали себя, будто на чужбине.
А где-то в Копорье, среди каменных стен и чужих крестов, Лекса примерял новый плащ, подаренный кнехтом. Ткань грубая, но теплая. С чужого плеча, да уже своя. Гладил он эту ткань и думал не о матери, не об отце, не о братьях — о том, как завтра поведет отряд в глубь лесов, где еще остались те, кто не хочет кланяться новой силе.
И улыбался.
Конец пятого сказа.
Продолжение следует.
Северин Сидров
март 2026 года
