В двадцать девять лет уже не ищешь приключений. Ищешь тишину и свой дом.
После смены, когда лёгкие забиты угольной пылью, хочется прийти туда, где горит свет и тебя ждут.
Я думал, что нашёл такую женщину.
А потом одна удалённая переписка в её телефоне разрушила всё за одну ночь.
Подписаться на мой ТЕЛЕГРАМ
Я перебирал анкеты на сайтах знакомств месяц. Просто смотрел. Девки мои, ровесницы, смотрели с фотографий уставшими глазами, с нарисованными ресницами и пустыми надеждами. «Ищу принца», «хочу путешествий», «ценю юмор и романтику». Под всем этим читалось одно: дай мне денег, развлекай меня и не напрягай.
А потом я увидел её.
Фотка в скромном платье, стоит у забора с яблонями. Волосы в косу собраны. Глаза серые, большие, смотрят немного испуганно, но как-то чисто. Никакого макияжа. Описание из трёх слов: «Люблю книги и животных».
Возраст — двадцать. Место — райцентр соседней области, от меня часа три с хвостиком.
Я написал первым. Редкость для меня.
Она ответила через день. Извинялась — сессия. Мы начали переписываться. Выяснилось, что читает ту же фантастику, что и я. Не пьёт, не курит. Домашняя. Спокойная. Мать у неё учительницей работает, отец на ферме.
Через две недели я сел в машину и поехал.
Дорога петляла между терриконов, потом потянулись поля, потом лесополосы. Я въехал в их посёлок — длинная улица, дома под шифером, заборы из горбыля. Остановился у калитки.
Она вышла сама. В том самом платье, только уже выцветшем на солнце. Стояла, теребила косу и смотрела на мою машину так, будто я прилетел на НЛО.
— Здравствуй, — сказал я, выходя. — Не бойся. Я не кусаюсь.
Она улыбнулась. Робко, одними уголками губ.
В доме сразу накрыли стол. Мать — сухонькая, быстрая женщина в очках — металась от плиты к столу. Отец — молчаливый мужик с руками-лопатами — кивнул и сел в углу. Я сразу обозначился: приехал знакомиться серьёзно. Не гулять.
— Мне жена нужна, — сказал я за чаем. — Не подстилка на ночь. Не игрушка. Хозяйка, друг, мать моих детей. Я человек простой: шахтёр, дом свой, не пью, не курю. Смотрю на вашу дочь и вижу, что она подходит.
Мать аж ложку уронила. Дочь покраснела до корней волос и уткнулась в скатерть. Отец крякнул, полез за папиросой.
— Резковато ты, парень, — сказал он, прикуривая от газовой конфорки.
— Время не резиновое, — ответил я. — Мне тридцать скоро. Хочу семью. Если не подхожу — скажите сразу, я уеду и не потревожу больше.
Они переглянулись. Настя подняла глаза. В них было что-то странное — удивление что ли. Будто я назвал цену на базаре, и цена оказалась не грабительской.
— Ну, поживём — увидим, — подвёл черту отец.
Я уехал через два часа. На прощание она махнула рукой из-за калитки.
Так и началось.
Следующие полгода я мотался к ней каждую неделю-две. Ночевал на веранде, потому в доме — родители. Спал на раскладушке под москитную сетку, слушал, как за стеной мычит корова, и думал: а ведь это и есть жизнь. Настоящая.
Мы сидели на лавочке до полуночи. Смотрели на звёзды. Я расспрашивал её про прошлое. Про того парня, который был до меня.
Она рассказывала неохотно, комкая слова.
— Мы два года встречались. Он из города, думала, серьёзно. А он пил, потом бить начал, изменял. Мать его вообще считала, что я ему не пара, деревенская, лохушка. А потом сказал, что уходит, потому что я не могу забеременеть.
Голос у неё дрожал, но слёз не было. Выплакала уже всё, видимо.
— А ты проверялась? — спросил я прямо.
Она дёрнулась, как от пощёчины.
— Зачем ты так? Я же тебе душу открываю...
— Затем, — перебил я. — Чтобы сразу понять. Если у тебя проблемы есть — я должен знать. Я детей хочу. Если не получится — мне надо решать, готов ли я на это.
Она замолчала. Долго смотрела в темноту. Потом сказала тихо:
— Проверялась. Всё в порядке. Это он врал, чтобы уйти полегче.
— Тогда забудь, — сказал я. — С этого момента ты моя. И прошлого у тебя нет.
Она повернулась, посмотрела мне в глаза. Впервые без робости.
— А у тебя? У тебя прошлое какое?
Я усмехнулся.
— Лет пять назад была одна с которой всё серьёзно было. Разбежались. Я тогда молодой был, дурной. Хотел, чтоб она по струнке ходила, а она не захотела. Правильно сделала, что ушла. Я бы её сломал. Сейчас поумнел. Не ломаю. Строю.
— А какая разница?
— Ломать — это когда человек перестаёт быть собой. Строить — когда он сам хочет стать частью твоего дома. Ты хочешь?
Она не ответила. Только вздохнула и положила голову мне на плечо.
На третьем приезде мы занимались сексом. Она легла, замерла, как статуя, глаза в потолок, руки по швам. Я чуть не рассмеялся, честно. Осторожно спросил:
— Ты вообще как? Живая?
— Я стараюсь, — выдохнула она.
— Расслабься, — сказал я. — Не на экзамене.
Потом лежали, смотрели в потолок на веранде. Луна светила в окно, падала полосами на пол.
— А ты цветы любишь? — спросила вдруг она.
— Нет. Цветы вянут, и их жалко. Лучше дело сделаю. Забор поправлю, дров наколю.
— А девушкам дарят...
— Девушкам дарят, — согласился я. — А жене — дом. Ты кем себя видишь?
Она помолчала, потом сказала тихо:
— Я хочу быть женой.
— Вот и договорились.
Я дарил ей подарки, но не ей лично. Привозил муку, сахар, масло — родителям. Раз, когда узнал, что у них крыша протекает, купил шифера и привёз (попросил прицеп у друга). Мать её всплеснула руками, отец крякнул, но полез на крышу. Она смотрела на меня из окна, и в глазах стояло что-то, похожее на обожание.
Когда я возвращался домой, начиналось самое тяжёлое. Расстояние.
Мы переписывались в ВК. Она — про учёбу, про то, что устала, что преподаватели звери. Я — про работу, про то, что в шахте опять был выброс, про напарников.
И ссорились. Постоянно.
Первая серьёзная трещина пошла из-за ЗАГСа.
— Ты почему не хочешь расписаться? — спросила она как-то вечером в голосовом. — Мне маме что сказать? Что я так живу, сожительница?
— А какая разница, что написано в бумажке? — ответил я. — Я тебя замуж зову? Зову. В дом беру? Беру. А штамп будет позже.
— Если что случится, я кто тебе? Никто. Даже наследство не получу.
— Ты про наследство думаешь? — усмехнулся я. — Рано пока наследство делить. Жить надо.
— Ты не понимаешь!
— Это ты не понимаешь. Штамп — это для государства. А для меня ты жена с того момента, как сказала «да». Если тебе бумажка важнее моих слов — значит, не веришь мне.
Она замолчала. Потом всхлипнула.
— Я тебе верю. Просто... страшно.
— Бояться нечего. Я не тот, кто бросает.
Тему ЗАГСа она больше не поднимала.
Вторая тема — учёба. Она училась на фельдшера, грызла гранит, хотела стать лучшей. Я сказал сразу:
— Фельдшер — хорошо. Но знай: когда появятся дети, ты дома сидишь. Работа — второе. Третье. Десятое.
— Но я же столько лет училась! — взорвалась она тогда. — Чтобы дома сидеть?
— Чтобы диплом был. На всякий случай. Если со мной что случится — ты не пропадёшь. А пока я жив и работаю — ты мать и хозяйка. Не хочешь так — давай расходиться сейчас.
— Ты ультиматумы ставишь!
— Я условия называю. Хочешь быть со мной — принимай. Не хочешь — ищи другого.
Она бросила трубку. Занесла меня в ЧС. Я посидел, подумал, сел в машину и поехал к ней. Три часа ночи, трасса пустая, только фары выхватывают обочину.
Приехал под утро. Стукнул в окно. Вышла заспанная, в халате, глаза красные.
— Ты что тут делаешь? — прошептала.
— Выяснять приехал. Что за дела? Ты в ЧС меня за что?
— Ты меня унижаешь!
— Я правду говорю. Если для тебя правда — унижение, тогда давай прощаться.
Она заплакала. Спрятала лицо в ладони.
— Я не хочу прощаться...
— Тогда не веди себя как ребёнок. Решения принимают, а не в прятки играют.
Она отправила меня спать на веранду. Потом пришла, села на край раскладушки.
— Прости, — сказала тихо. — Я погорячилась. Просто... мне страшно, что ты меня сломаешь.
— Я не ломаю, — ответил я. — Я строю.
Она кивнула. Больше в ЧС не заносила.
Когда студентов перевели на дистант из-за ковида, я приехал и сказал:
— Собирай вещи. Поедешь ко мне.
Она замерла посреди комнаты с носком в руке.
— Прямо сейчас?
— Прямо сейчас. Чего ждать?
— А родители?..
— Я с родителями поговорю.
Отец долго молчал, курил на крыльце. Мать вздыхала, перебирала кружевную салфетку.
— Ты смотри, парень, — сказал отец. — Если обидишь...
— Не обижу. Слово даю.
Он посмотрел мне в глаза. Кивнул.
— Забирай.
Она ехала и всю дорогу молчала. Смотрела в окно, прижимала к груди рюкзак с ноутбуком. Я включил музыку — старый «Аквариум», «Город золотой». Она улыбнулась.
— Ты Гребенщикова слушаешь?
— Слушаю. А что?
— Я тоже. Думала, ты только шахтёрское...
— Шахтёры тоже люди, — усмехнулся я.
Дом у меня был старый, дедовский, но крепкий. Веранда, две комнаты, огород. Она вошла, огляделась, сняла куртку и сразу пошла на кухню. Открыла холодильник, заглянула в шкафчики.
— Голодно тут у тебя, — сказала строго. — Ладно, вечером что-то придумаю.
К вечеру в доме пахло борщом. На столе появилась скатерть, которую я лет пять не видел. Она нашла её в комоде, постирала, погладила. Я сидел, смотрел на неё, мечущуюся от плиты к раковине, и думал: вот оно. Наконец-то.
Работа в ту зиму была адская. Я приходил в десятом часу вечера, падал лицом в подушку и отключался, даже не поужинав. Она будила, заставляла есть. Делала массаж спины — от лопаток до поясницы, разминала забитые мышцы. Я засыпал под её руками, как ребёнок.
Ни одной ссоры. Ни одного косого взгляда. Идеально.
Когда приходили друзья — Санёк с Петровичем, — она здоровалась, наливала чай и уходила в спальню. Сидела там с книжкой, не высовывалась. Санька как-то ляпнул:
— Чего она как мышь? Пусть с нами посидит.
— Не хочет, — ответил я. — Стесняется.
— Стесняется она... Забил ты её, смотрю.
— Я её не забил. Она сама такая.
Санька только рукой махнул.
Потом приезжали мои родители. Мать долго рассматривала Настю, принюхивалась, как кошка к новой миске. Потом одобрительно кивнула:
— Хозяйственная. Руки на месте. Дом прибрала, обед сготовила. Другая бы в телефоне сидела.
— А я и не сижу, — тихо ответила Настя. — Мне интересней готовить.
Отец, молчаливый, как всегда, похлопал меня по плечу:
— Нормальная девка. Не упусти.
Я и не собирался.
Когда ковидные ограничения сняли — Настя уехала доучиваться. Я остался один. Дом сразу опустел, стал гулким и холодным, хоть на улице уже теплело.
Мы созванивались каждый вечер. Она жаловалась, что в общежитии шумно, что соседка слушает музыку до утра, что по учёбе много долгов. Я слушал, кивал, советовал не дёргаться.
И тут пришла идея: перевести её в наш город. У нас тоже есть медучилище. Рядом, под боком, всегда вместе.
Она сначала испугалась:
— А если не возьмут? А если документы не те?
— Разберёмся. Ты же хочешь быть рядом?
— Хочу... Очень хочу.
— Тогда делай.
Началась бюрократическая мясорубка. Я звонил в их мед, она бегала по инстанциям. Выяснилось, что их училище «потеряло» справки, не те бланки, печати не там поставили. Она плакала в трубку:
— Они говорят, что я сама виновата, не так заполнила!
— А ты не плачь. Собери всё заново и отнеси. Я позвоню, поговорю.
Я звонил. Разговаривал. На меня вежливо вешали трубку. В нашей приёмной обещали принять хоть завтра, если будут все документы. А их не было.
В этот период мы ссорились как никогда. На расстоянии, в переписках. Она срывалась на меня, потому что боялась, я срывался на неё, потому что не мог помочь.
— Ты не понимаешь! — кричала она в трубку. — У меня тут всё валится, а ты только требуешь!
— Я не требую, я прошу. Хочешь оставаться там — оставайся. Я не держу.
— Ты опять ультиматумы!
— Это не ультиматум. Это выбор. Хочешь быть со мной — будем решать проблемы вместе. Не хочешь — я не навязываюсь.
— Я хочу! Но мне тяжело!
— Мне тоже тяжело. Я один тут, в доме пусто, жрать нечего. Думаешь, легко?
Она замолкала. Потом всхлипывала и говорила: «Прости». И так по кругу.
В итоге в переводе отказали. Официально — не та форма обучения, не хватает часов. Хотя обещали взять.
Я приехал к ней через неделю. Забрал вещи, которые оставались у меня. Привёз документы. Мы сидели на кухне, пили чай, и она смотрела на меня виноватыми глазами.
— Прости, что так вышло. Это я виновата, не дожала их.
— Ты не виновата. Мед ваш — козлы. Ничего, потерпим.
В этот раз секс был уже совсем другим. Она двигалась иначе, дышала иначе. Смотрела в глаза, а не в потолок. Я лежал, гладил её по спине и думал: растёт. Учится.
Перед отъездом она сказала:
— Я тебя люблю. Ты знаешь?
— Знаю, — ответил я. — Я тебя тоже люблю.
Это был первый раз, когда я сказал это вслух. Она улыбнулась и уткнулась носом мне в плечо.
Месяц пролетел незаметно. Работа, смены, вечерние переписки. Она писала постоянно: то фото кота пришлёт, то рецепт, то просто «как ты?». Я отвечал, хотя иногда уставал так, что пальцы не гнулись.
Через месяц я снова поехал к ней. Встретила, бросилась на шею. Радовалась искренне, по-щенячьи. Дома накрыла стол, напекла пирожков. Всё было хорошо.
Слишком хорошо.
Я это чувствовал нутром. Шахтёрское чутьё на пустоту. Она улыбалась, щебетала, показывала какие-то видео, но в глазах иногда проскальзывало что-то... отстранённое. Будто она здесь, со мной, и одновременно где-то ещё.
Я списывал на усталость. У неё сессия, нервы.
Ночью я проснулся. Луна светила в окно, на тумбочке лежал её телефон. Мой покоился на полу, возле кровати. Я посмотрел на часы — половина четвёртого. Рядом тихо сопела Настя, подложив ладонь под щёку.
И чёрт меня дёрнул.
Я протянул руку, взял её телефон. Экран загорелся. Пароля не было — она никогда не ставила. Я открыл список приложений.
На экране у неё появился синий логотип «Кейтмобайл». Мессенджер, который у нас не в ходу. Для чего он?
Я открыл.
Три диалога. Мать, подруга и ОН. «Питер», как я про себя называл. Тот самый, который помогал с курсовой год назад. Я тогда ещё подумал: нахер он сдался? Но она сказала «просто друг, живёт далеко», и я забил.
Непрочитанное: «Ты куда пропала? Ау».
Я нажал на диалог. Там было пусто. Ни одного его сообщения, ни одного её ответа. Только это входящее последнее.
Удалённый диалог. Полностью.
Я сидел в темноте, смотрел на спящую девушку и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Не с хрустом, а с противным чавкающим звуком, как будто сапог увяз в глине.
Она спала. Чистая, светлая, моя. С фантомными переписками в телефоне.
Я положил аппарат на место, лёг, уставился в потолок. Уснул под утро.
Утром она встала раньше меня. Загремела на кухне сковородой, запахло яичницей. Я лежал, смотрел в стену и собирался с мыслями.
— Вставай, соня! — крикнула из кухни. — Яйца готовы!
Я вышел. На столе — тарелка с глазуньей, нарезанный хлеб, чай в кружке. Она стояла у плиты, мыла сковороду, что-то напевала.
Я сел, начал есть. Жевать не хотелось, но я заставлял себя. Она села напротив, подпёрла щёку рукой.
— Вкусно?
— Угу.
— Ты какой-то хмурый. Недоспал?
— Недоспал.
— Бедный мой шахтёр. Сегодня поедешь, отдохнёшь дома. А я на учёбу попрусь... Экзамен через три дня, зубрить надо.
— Угу.
Она посмотрела внимательней, но промолчала.
После завтрака я собрал вещи, загрузил в машину. Она вышла с рюкзаком, села на пассажирское. Я завёл мотор.
Всю дорогу молчал. Она пыталась шутить, рассказывала про какую-то одногруппницу, которая родила и бросила учёбу. Я кивал, не слушал. В голове крутилось: «Ты куда пропала? Ау».
Остановились у её общаги. Ржавая дверь, облезлая штукатурка, кусты сирени. Она повернулась ко мне, улыбнулась.
— Ну, я пойду?
Я достал телефон, нашёл страницу «Питера», развернул экраном.
— А это кто?
Она побледнела. Мгновенно, как будто свет выключили.
— Это... это тот знакомый, я же говорила...
— Ты с ним переписываешься. Диалоги чистишь. Зачем?
— Я... ничего не было! — Голос сорвался на визг. — Я ВК удалила, потому что памяти мало! Переписку стёрла, чтобы ты не ревновал! Он далеко! Ничего не было и быть не могло! Ты меня в измене обвиняешь?! В шлюхи записываешь?!
Она захлёбывалась слезами, слова сыпались градом, бессвязно, панически. Я слушал и понимал: врёт. Каждым словом врёт. Не про измену — её может и не было. Врёт про другое: про то, что это случайно, что не придавала значения, что не понимала.
— Я тебя ни в чём не обвиняю, — сказал я медленно, чеканя слова. — Я спрашиваю: зачем врать и прятать?
— Я не вру! Это ты... ты в телефонах роешься! Личное пространство нарушаешь! Я же не лазаю в твой!
«Личное пространство». В семье, где мы спим в одной кровати, где она ставит мне уколы в ягодицу и моет спину в бане, у неё появилось личное пространство.
— Положи вещи и вернись. Поговорим, — сказал я.
— Мне на учёбу надо!
— Положи вещи. Вернись. Поговорим. — Я повторил, понизив голос до шёпота.
Она выскочила, хлопнув дверью. Забежала в подъезд. Я сидел, смотрел на дверь, считал до ста. Вернулась минут через десять. Запыхавшаяся, глаза красные, нос распух. Села в машину, захлопнула дверь.
Я молча завёл двигатель и поехал к медучилищу.
— Ты вообще заинтересована в этих отношениях? — спросил я, паркуясь на стоянке возле жёлтого здания.
— В каких отношениях? — выпалила она.
У меня внутри всё оборвалось. Во второй раз за сутки.
— Что значит «в каких»? — Я повернулся к ней. — У тебя их несколько?
— Я не шлюха! — закричала она, толкая дверцу. — Я не шлюха, слышишь? Не смей меня так называть!
Дверь хлопнула. Она побежала по тротуару, спотыкаясь, вытирая слёзы рукавом куртки. Я смотрел ей в спину. Рванулся было открыть дверь, догнать, схватить за руку, сказать: «Всё, хватит, поехали домой, разберёмся».
Остановил себя.
Не вышел.
Я просидел полчаса. Потом завёл мотор и поехал домой. Долгие часы дороги. Я просто хотел выть. В голосину, как зверь. Сжимал руль и выл. Дорога была пустая, только дождь летел на стекло. Я выл, пока не сел голос. Потом ехал молча, злился на себя за эту слабость.
Дома лёг лицом в стену. И провалялся неделю.
Друзья приезжали, вытаскивали. Санька матерился, пихал меня в грудь:
— Ты чего разлёгся? Бабу пожалел? Да таких баб — вагон! Очнись!
— Отстань, — хрипел я.
— Не отстану. Вставай, поехали в гараж. Делами займёмся. Руками поработаешь — полегчает.
Я вставал. Ехал. Просто надо было занять руки.
Ночью я не спал. Лежал, смотрел в потолок, прокручивал в голове тот диалог. «В каких отношениях?» Это же не оговориться. Это вырвалось. То есть она уже там, в своей голове, решила, что никаких отношений нет. Или есть, но другие. С кем? С тем, из Питера? Или просто в принципе?
Я гнал эти мысли. Они возвращались.
На пятый день пришло голосовое. Десять минут. Я слушал и чувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжёлая злость.
«Ты меня неправильно понял... я боялась тебе сказать, потому что ты бы опять начал... он просто друг, у него девушка есть... я не хотела тебя расстраивать... если что...»
Ни одного «я была неправа». Ни одного «я удалила переписку, потому что знала, что это плохо». Только попытки перевести стрелки, обтекаемые формулировки, намёки на мою жёсткость и недоверие.
Я надиктовал ответ. Коротко, сухо, по фактам: «Ты врала. Ты скрывала. Ты удаляла следы. Если бы это было невинно, ты бы не прятала. Я не держу. Живи как знаешь».
Она замолчала.
Я заблокировал её везде. Стёр номер, все фото, все закладки, все сообщения. Телефон стал чистым, как зеркало. И в этом зеркале я видел только себя.
Месяц спустя зашла мать. Села на табуретку, вздохнула.
— Настя звонила, — сказала осторожно.
Я молчал.
— Плачет. Говорит, любит тебя. Боится написать, думает, ты пошлёшь.
— Правильно думает.
— Может, поговорите? Она девка хорошая, молодая, глупая. Ошиблась.
— Мам, — сказал я устало. — Она не ошиблась. Она сделала выбор. Каждый день, когда писала ему и стирала сообщения, она делала выбор. Не в мою пользу.
— А если ничего не было? Ну, переписывалась просто...
— Если бы батя с какой-нибудь бабой переписывался и диалоги чистил, ты бы что сказала?
Мать замолчала.
— Я бы сказала — дурак, — признала она. — Но вы же разные. Вы мужчины...
— Мам, не смеши. И мне нельзя и никому нельзя. Никому нельзя. Семья — это прозрачность. Если есть тайны — нет семьи.
— А ты сам? Идеальный что ли?
— Нет. Я жёсткий. Иногда перегибаю. Но я не вру. Никогда. И не прячусь.
Мать ушла, поджав губы. Через неделю сказала, что Настя перестала звонить. Видимо, поняла.
Прошло полгода. Я вставал, ходил на работу, возвращался, ел, ложился. Дом стоял тихий. Иногда, заходя на кухню, я ловил себя на том, что жду запаха борща. Но плита была холодной, и раковина пустой.
Я не жалел. Жалость — это для слабых. Я анализировал.
Она была удобной. Она идеально вписалась в мой чертёж. Хозяйственная, тихая, покладистая. Но в этом чертеже не было зазора для неё самой. Я строил дом, а она была кирпичом. Кирпич не спрашивают, хочет ли он стоять именно в этом углу.
Когда она ушла, я подумал: может, она не врала? Может, правда ничего не было, просто испугалась, что я её контролирую, искала отдушину?
А потом вспомнил фразу: «В каких отношениях?».
И всё вставало на свои места.
Нет таких отношений, в которых девушка, которую ты кормишь, поишь, с которой спишь, которой строишь будущее, вдруг не знает, в каких она отношениях. Она знала. Просто в тот момент, в машине, она была уже не со мной. Мысленно — точно. Может, и физически — но это уже не важно.
Я не злился. Злость прошла на второй день той недели, когда я выл в машине. Сейчас внутри было пусто. И в этой пустоте я слышал одну простую вещь: если девушка, которая смотрела на тебя как на бога, стирает переписки от мужика и держит тебя за дурака, значит, никакого «нас» никогда и не было. Был удобный расклад. Была крыша над головой, еда, забота, уверенность в завтрашнем дне.
А любви не было.
Если бы она любила, она бы не врала. Даже молчала бы, но не врала. А если врала — значит, всегда была чужой.
В шахте, когда идёшь по штреку, учишься слышать уголь. Он по-разному скрипит. Где-то пустота, где-то порода. С Настей я тоже слышал пустоту. Просто не хотел себе признаваться.
Сейчас признался.
Поздно. Но лучше поздно, чем с детьми и разводом.
Я сидел на крыльце своего дома, смотрел на закат над терриконами и курил, хотя бросил пять лет назад. Вкус был противный, горький. Но он отвлекал.
Закат догорал. Завтра в шахту. Жизнь продолжается.
А дом стоял тихий. И в этой тишине было почти хорошо.
Иногда, когда я прихожу с работы и вхожу в тёмный дом, мне кажется, что я слышу её голос. «Ты устал? Садись, я массаж сделаю».
Но это ветер гуляет в трубе.
Я включаю свет. Иду на кухню. Открываю холодильник. Там пусто, кроме пачки пельменей и кетчупа.
Я ставлю воду, кидаю пельмени. Смотрю, как они плавают в кипятке.
Вспоминаю, как она стояла у этой плиты, помешивала борщ, и коса свисала на спину. Как поворачивалась и улыбалась.
Хорошая была девочка. Но чужая.
Свои не прячут телефоны.
Подписывайтесь на мой ТЕЛЕГРАМ