Три года я молчала. А сегодня не стерпела и чуть не сорвалась из-за миски.
Мой муж Геннадий поставил на пол фарфоровую тарелку — не собачью пластиковую миску, а нашу, из сервиза, который мы привезли из Праги в девяносто восьмом.
— Геночка, это же праздничная посуда. А ты собаке туда накладываешь... — начала я.
— Наташке нравится из этой, — он даже не обернулся. — Она к пластику не привыкла.
Наташка. Рыжая такса восемь килограммов весом, которую муж три года назад притащил домой в картонной коробке и назвал именем... своей бывшей жены. Говорит — чистое совпадение, красивое имя просто. Я тогда промолчала. И потом молчала. И ещё потом.
Но тарелку из Праги я молча взяла, вымыла и поставила обратно в шкаф.
— Галь, ну ты чего? Тебе жалко что ли? — удивился Геннадий.
— Да ничего, — сказала я. — Просто надоело это уже! Решила кое-что изменить. Начну с малого. И вообще, пойду лучше погуляю с твоей «любимой», а то сейчас взорвусь!
На лестничной клетке столкнулась с соседкой. Людмила Васильевна сто раз слышала от меня эту историю, но такое ощущение делала вид, что забывала и спрашивала про собаку снова что бы вывести из себя:
— Галь, запамятовала, старая стала! А твой-то, Генка,... он специально собаку так назвал или как? Спор проиграл, может?
Мы стояли у лифта, она с сумкой из магазина, я с поводком. Наташка крутилась у моих ног и тявкала на собственное отражение в зеркале.
— Совпадение, Людмила Васильна, совпадение, — как можно более пресно сказала я. Привычно, автоматически, как говорила уже раз сто — подругам, маме, самой себе.
Людмила Васильевна посмотрела на меня долго, молча, но с хитринкой. Потом перевела взгляд на таксу.
— Ну-ну. А я ведь не просто так каждый раз у тебя спрашиваю. — только и сказала она и зашла в лифт.
Двери закрылись. Я осталась в коридоре одна — с собакой по имени Наташа, которую мой муж Сергей кормит с ложки, укрывает пледом и фотографирует на телефон по двадцать раз в день. С собакой, которую назвал именем женщины, с которой прожил семь лет до меня. Той самой, которая, по его словам, давно забыта.
Лифт уехал. Наташка дёрнула поводок.
— Пошли, — сказала я. И сама не поняла, кому именно.
***
Папку в его смартфоне я нашла случайно. Просто взяла его телефон — свой разрядился, хотела такси вызвать — и увидела на третьей странице рабочего стола: «Моя Наташка». А там две тысячи сорок семь фотографий. Я полистала — такса в корзине, такса на диване, такса жрёт сосиску с торжественным видом нобелевского лауреата.
Я уже собралась закрыть, но палец случайно провалился в архив.
Там тоже была папка. Без названия. А в ней еще. И еще. Я открыла все! Пока не уткнулась в содержимое последней!
Рыжая женщина лет сорока. Смеётся, щурится на солнце, обнимает моего мужа Геннадия за плечи. Подписи под фото были короткие: «моя девочка», «скучаю», «лучший день». Так вот ты какая, его бывшая жена!
Дата последнего фото — четыре года назад. За год до таксы. И за пол до нашей свадьбы.
Я положила телефон и долго смотрела в окно. За окном шёл снег, и дворник внизу сгребал его в одну кучу, потом в другую, потом опять в первую. Я его понимала.
***
— Ну что, Галка, сколько можно тебе намекать? Баба ты вроде неплохая, жалко тебя. Скажу прямо! Видела я твоего Геннадия, — сообщила мне Людмила Васильевна через неделю прямо в лифте, не дав даже нажать кнопку. — У ветклиники на Садовой. С рыжей. Ну, стоят, разговаривают, смеются... Я-то думала, может, знакомая случайная. А потом гляжу — она в халате белом, значит, там работает.
— Спасибо, Людмила Васильевна, — сказала я.
— Не за что, — она пожала плечами. — Я вообще-то в чужие дела не лезу.
Это была её любимая фраза. Она произносила её каждый раз, когда как раз лезла.
Дома я открыла сайт ветклиники на Садовой. Персонал. Фотографии. И вот она — рыжая, в белом халате, с улыбкой на половину экрана. «Наталья Игоревна Соколова, ветеринарный врач, стаж двенадцать лет». Ну конечно - это она, его бывшая!
Я посмотрела на таксу. Такса смотрела на меня.
— Ну ты хоть знаешь, что происходит? А, Наташка? — спросила я её.
Наташка зевнула, показав все свои зубы, и ушла на диван.
***
Мой лучший психолог и слёзоприёмник подруга Марина выслушала меня за чашкой кофе и поставила её на столешницу с таким звуком, будто вынесла приговор.
— Галка. — Она посмотрела на меня в упор. — Что тут разгадывать. Всё ясно как белый день! Генка твой завёл собаку, чтобы видеться с ней официально. Ты правда не понимаешь?
— Да нет. Чушь какая-то. Абсурд. Ну это же... — начала я.
— А что еще? Совпадение? — Марина скрестила руки. — Галь, я через это прошла. Мне мои все изменяли! И у них у всех одни совпадения. Там всегда «просто знакомая», «просто коллега», «просто ветеринар». А потом выясняется, что совпадений что-то многовато. Не допускай моих ошибок! Разводись срочно!!
Я молчала.
— И между прочим, — добавила Марина, подливая себе кофе, — собаку назвал её именем. С первого дня. Это даже не совпадение, это диагноз. Хотя мог и специально Наташкой назвть чтобы случайно если оговорится, мог всё спихнуть на неё! Тогда он просто гений... Нет, от такого надо бежать!
***
Ехала домой в метро и думала. Марина права — возможно. Марина не права — тоже возможно. Марина сама три года назад застала мужа с «просто коллегой» и с тех пор видит измену в любом совпадении — это тоже надо учитывать.
Но папка с подписью «скучаю». Но ветклиника. Но кличка.
Сидеть на месте было невозможно. И тут у меня созрел уже мой гениальный план!
На следующий день я зашла в зоомагазин и купила крысу. Да. Обычную крысу.
— Мальчик или девочка? — спросил продавец.
— Мальчик, — сказала я. — Обязательно мальчик. И желательно с хитрой мордой.
Продавец посмотрел на меня с уважением и выдал мне крысу, которая действительно имела совершенно неотразимо жуликоватый вид.
И следующее, что я сделала, это записалась на приём к ветеринару Наталье Игоревне Соколовой. Первичный осмотр. Новый питомец.
— Ну что, идём знакомиться с Наташкой? — улыбнулась я и уверенно пошла вперёд.
***
Клиника пахла хлоркой и эмоциями чужих животных. В очереди передо мной сидела женщина с котом в переноске — кот смотрел на меня сквозь решётку с таким видом, будто уже читал мои мысли и осуждал.
— Осуждаешь? Или крыску слопать хочешь? — шёпотом спросила я его.
Кот недовольно отвернулся.
Наталья Игоревна оказалась именно такой, какой я её представляла — красивой, рыжей, в идеально белом халате. Лет сорока, может, чуть старше. Хорошие руки, спокойный голос.
— Здравствуйте, проходите. Кто у нас тут такой маленький?
— Крыса, — сказала я и поставила переноску на стол.
— И как же зовут нашу крысу?
— Нашу крысу зовут Геннадий!
Наталья Игоревна удивлённо подняла глаза. Но улыбнулась профессионально.
— Хорошее имя, хотя и необычно для питомца. И что же беспокоит... Геннадия?
— Ой, — вздохнула я, — много чего беспокоит. Знаете, он у меня такой... скользкий. В смысле характера, — я сделала паузу. — Юркий. Врунишка и обманщик, вы бы знали какой! Всё время куда-то бегает, и каждый раз -- налево. Думаешь, он дома сидит, а он уже сбежал. Такое ощущение, что нашел себе вторую крысу и вот они там парочкой развлекаются, пока я за его клеткой ухаживаю.
Наталья Игоревна профессионально осматривала крысу, но видимо напряглась.
— Знаете, для крыс это нормально, они очень активны...
— Да, — согласилась я, — активны. Это точно. Особенно когда думает, что его не видят. — Я посмотрела на неё в упор. — Знаете, я его уже три года терплю. Думала — привыкну. Но сейчас вот думаю: а может, лучше усыпить этого Геннадия? Устала я от его тайных уходов.
Наталья Игоревна наконец подняла на меня глаза и посмотрела на меня уже не как ветеринар, а как женщина.
Пауза была секунды три. Может, четыре.
— Усыпить? — осторожно переспросила она. — Но крыса выглядит здоровой, я не вижу оснований...
— Ну, это смотря как посмотреть, — сказала я задумчиво. — Вы вот, например, как считаете: если крыса втихаря от своих бегает по чужим норкам — это лечится? Или это уже характер такой?
Тишина в кабинете стала совсем другой.
Наталья Игоревна смотрела на меня. Потом на крысу. Потом опять на меня. Что-то у неё в лице начало меняться — медленно, как цвет неба перед грозой.
— А, вы, простите, вы... — начала она.
— Нашу крысу зовут Геннадий Аркадьевич, — сказала я любезно. — Сорок четыре года. Инженер-строитель. Еще и рыжую таксу держим дома. Зовут Наташка. Может, слышали?
Наталья Игоревна покраснела так, что её рыжие волосы на этом фоне стали казаться светлыми. Она отвернулась к окну. Потом к столу. После чего резко выбежала из кабинета в служебку, стягивая на ходу халат.
После чего сбежала с работы. Я слышала, как хлопнула боковая дверь.
Мы остались с Геннадием вдвоём. Крыса смотрела на меня из переноски с нескрываемым восхищением.
— Ну что, — сказала я ей, — Поехали домой, к твоему тёзке.
***
Геннадий сидел на кухне с бутербродом, когда я вошла и поставила переноску на стол.
— Это еще что? — спросил он с набитым ртом.
— Крыса. Знакомься — Геннадий.
Муж посмотрел на крысу. Крыса посмотрела на мужа.
— Галь... Что за дурацкие шутки?
— Какие же шутки. Он теперь будет жить у нас. С Наташкой. Я даже сегодня была у ветеринара, — сказала я и присела напротив. — У Натальи Игоревны Соколовой. На Садовой. Ты её не знаешь, кстати?
Он открыл рот. Закрыл. Отложил бутерброд.
— Ты знаешь, Галь, — сказал он наконец, — я сейчас всё объясню.
— Давай. Мы с Геннадием внимательно слушаем. Да, Генка?
И он объяснял. Долго, путаясь, останавливаясь. Что встретил бывшую жену случайно — правда, случайно — когда купил Нэсси и принёс на осмотр в ту клинику. Что Нэсси — настоящее имя таксы, а Наташкой он её стал называть сам дома, для себя как напоминание о бывшей. Ему нравилось называть её имя, хотя он понимает, что это было глупо и нечестно по отношению к Гале. Что к Наталье водил собаку потому что... ну потому что нахлынуло что-то, старое, давнее, ему было приятно видеть её снова. И ей вроде тоже. Но НИЧЕГО ТАКОГО не было. Он клянётся — ничего.
— Вот прям совсем ничего? Ничего-ничегошеньки? — переспросила я.
— Ничего.
Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Крыса смотрела на нас обоих с видом присяжного заседателя.
— Ты понимаешь, что это всё равно было предательство? — спросила я. — Не в том смысле, в каком ты думаешь. А просто — ты три года жил с этим, называл нашу собаку её именем, ассоциируя с бывшей, таскался к ней на осмотры, вы там курлыкали. И молчал, скрывал от меня.
— Понимаю, — сказал он. Тихо, без выкрутасов.— Больше ничего похожего не будет.
— Я знаю. Так. Собаку теперь будем звать Нэсси.
— Хорошо.
— И водить в другую клинику.
— Хорошо, Галь.
— И крысу мы оставляем. И я буду называть её Геннадий каждый раз, когда ты будешь вести себя плохо!
Он посмотрел на крысу. Крыса почесала ухо лапой.
— Оставляем тёзку, — согласился он обречённо.
***
С тех пор прошло два месяца. Нэсси ест из пластиковой миски — специальной, с косточкой на боку, которую мы купили вместе. Пражский сервиз стоит в шкафу и используется строго по назначению.
Геннадий крысу побаивается. Та платит ему взаимностью.
Иногда, когда он сделает что-нибудь не то — забудет купить хлеб, или заявит, что устал мыть посуду, или вздумает снова класть носки мимо корзины, — я подхожу к клетке, открываю дверцу и начинаю вполголоса:
— Ну что, Геннадий... Слышал? Опять носки забросил. Нет, ты скажи мне как честная крыса — это насколько крысиный поступок по шкале от одного до десяти? Или это характер такой?
— Галина, я сейчас всё исправлю, — говорит муж, поднимаясь с дивана.
— Не мешай. Я с крысой разговариваю, — отвечаю я, а сама хихикаю.
Крыса сидит на моей ладони, нюхает воздух и имеет при этом вид человека, который всё понимает, но дипломатично молчит.