В палате нас было двое. Я и Настасья. Настасья делала вид, что ничего не слышит. Я пыталась поступить также, но не получалось. Наша соседка – Вика – уж очень громко кричала.
Это было не впервые. Сначала Вика залипала в телефон. Она была одновременно рядом и очень далеко. Если бы кто-то выронил кружку, и она разбилась вдребезги, Вика не вздрогнула бы.
Потом лицо Вики становилось пунцовым. Она словно уходила ещё дальше в лесную чащу и не запоминала дорогу.
Потом Вика выбегала за дверь и начиналось. Разборки. Крики на всё отделение.
Вика требовала, чтобы её муж или сожитель сказал, где находится. Муж говорил, что дома.
Вика утверждала, что это неправда. То кто-то из общих знакомых выложил палевное фото.
- То голоса на заднем плане были слишком громкими и знакомыми.
- То кто-то неравнодушный сообщил, что благоверный не умирает от тоски в четырёх стенах.
Бедный мужик. Наверное, проклял чудеса технического прогресса. То ли дело – древние времена. Когда тебя фотографируют, ты знаешь об этом. Оперативной связи с подругами нет. С мужем тоже нет оперативной связи. Гуляет, где хочет. Наслаждается жизнью. Вернётся домой – получит всё, что причитается. Никаких телефонных авансов. Никаких испорченных вечеров.
Последнее разоблачение, что я слышала перед выпиской, было благодаря тёще.
Тёща шла мимо дома, в котором жило счастливое семейство, а свет в окнах не горел.
Бедный мужик что-то болтал в свое оправдание, но Вика и слушать не хотела. Должен дома сидеть, пока она сохраняет беременность.
– Ты хочешь, чтобы мы её потеряли? – кричала Вика. УЗИ обещало Вике девочку.
Вика всегда кричала одно и тоже, когда у неё заканчивались аргументы.
Мне было страшно. Страшно за то, что когда-нибудь придётся изобличать своего мужа также. Страшно за Вику. Она скандалила по 5 раз в день.
Я сказала Настасье, что мы должны что-то сделать. Настасья пожала плечами и ответила, что это не наше дело.
Настасья мне не нравилась. Это была неприязнь с первого взгляда.
Когда Настасья переступила порог палаты, я поняла: мы не подружимся.
Настасья целыми днями смотрела дурацкие ток-шоу и болтала с родственниками. Ещё Настасья много ела. Пряники, печенье, шоколадки. Чего только не было на столе и подоконниках.
Да, грешна. Я ей завидовала. На 30-какой-то неделе мой организм ничего не принимал кроме гречневой каши и несладкого черного чая. Естественно, больничная кухня не подстраивалась под мой токсикоз, который кстати был вторым за беременность. Это у нормальных людей токсикоз случается однажды – либо на ранних, либо на поздних сроках. Мне посчастливилось испытать их все.
Я была голодной, измученной и злой, но мне было очень жалко Вику. Я понимала, что телефонные допросы это её выбор. Это лишь кажется, что больные отношения держат клещами. На самом деле люди сами держатся за больные отношения. Чем больше нервов потратили, чем больше слёз выплакали, тем тяжелее ставить точку. Жаль того, что не вернёшь, а о том, что потеряешь, не думаешь. Такая ловушка мышления.
Я понимала, что Настасья права. Не наше это дело. Лучше притвориться, что мы ничего не слышали. Всё равно ничем не можем помочь. Мне не хотелось это признавать. Не хотелось соглашаться с Настасьей, потому что это сказала именно она. Всё, что она говорила, я пропускала через решето недоверия и скептицизма. Настасья мне не нравилась. Она не могла говорить умные вещи.
На следующий день мама Вики принесла передачку. Баночку щей что-то на второе.
Я смотрела, как Вика уплетает обед за обе щеки, и тряслась от зависти. Вика не представляла, какой счастливой она была. Она могла есть первое, второе и даже пить чай с чем-нибудь сладким. Так всегда. Мы не ценим то, что имеем.
Когда-то я тоже ела всё, что захочу, и не знала горя. Я не говорила за это «спасибо». Я не представляла, что может быть по-другому.
Вика вряд ли считала себя счастливой. Её глаза были всегда красными и опухшими. Ещё Вика вряд ли догадывалась, что я ей завидую. Я не орала на всё отделение, разговаривая по телефону с мужем.